Счастье

Десятилетний Эйди разлегся на полу комнаты, сосредоточено вычерчивая микроскопические ресницы на проступающих очертаниях лица. Меловый лист скрипел под грифелем, поддавался, мирился с тем, что юный художник нарушает его девственность, вонзаясь нежными образами на кончике карандаша. Эскиз рождался незаметно, но неотступно. Радость создателя сквозила в уголках изогнутых в улыбке губ. Эйди рисовал. Наверное, больше всего на свете он любил именно это занятие. Не мыслил себя в чем-либо ином, всецело погружаясь в мир живописи. Еще в пятилетнем возрасте мальчик настоял, чтобы родители отдали его в школу живописи. Долгожданный наследник лондонской адвокатской конторы «Мур и Ко» появился на свет пасмурным ноябрьским утром. Отец, Эдвард Мур уж было отчаялся дождаться мальчика, поскольку после рождения Мериэл, старшей дочери, последовала череда прерванных беременностей, сваливаясь на семью адвоката серьезным беспокойством о здоровье жены. Эдвард уже смирился с тем, что компанию придется передать дочери. И вдруг все изменилось в одночасье. Сильная не телом, но духом жена Мура скрыла на определенный период новую беременность, с трудом дотянула до семи месяцев и пусть со сложностями, но вполне благополучно разрешилась недоношенным, но вполне крепким и жизнеспособным мальчиком. Радости Эдварда не было предела. Малыш Эйди стал всеобщим любимцем и баловнем семьи. Естественно, когда мальчик повис на шее у отца с капризным требованием отдать его в художественную школу, никто и не подумал отказать. Приличный семьянин и образцовый гражданин, Эдвард Мур еще с рождения распланировал будущее отпрыска, поэтому решил, что потакание в детских капризах и мелочах — заслуженная плата. Однако пожалел о собственном решении, когда спустя пять лет заметил, насколько серьезно Эйди погрузился в мир живописи, а к семейному делу не проявляет ни малейшего интереса. Не радовало даже то, что мальчик оказался весьма талантливым. — Эйди, ты снова рисуешь? Мы же сегодня собирались вместе съездить в контору. Ты уже взрослый, пора и посмотреть на будущее. — Да, папа… — Эйди был безучастен к словам отца, но как послушный сын захлопнул альбом и поднялся с пола. Он никогда не перечил, не проявлял характер, не пытался настаивать на важности собственного увлечения. Он был тихим и улыбчивым. Худенький до болезненной щуплости, тем не менее, мальчик был здоров и крепок. По совету одного из друзей для укрепления духа и тела Эйдэна с малых лет, следуя повальной моде, отдали мастеру джиу-джитсу. Видимо, именно там мальчик и научился сдержанности и послушанию. Поэтому никогда не спорил, учился хорошо, хотя учителя говорили, что может намного лучше, что потенциал мальчика велик, он очень умный для своего возраста. Вот только проявлять этого не хочет, словно скрывает. Но иногда сквозь пелену безразличия проступают взблески недюжинного интеллекта. Дверь открылась, и Эдвард обмер. Внезапно в контору прибежала встревоженная Мериэл. Она бегло рассказала, что получила странную записку от Эйдена с просьбой приехать как можно скорее. Что случилось, загадывать было невозможно. Мальчик дома не один, с ним заместитель Мура, его правая рука. По просьбе отца занимается с мальчиком, потихоньку вводя его в мир адвокатуры. Такие практики по пятницам давно вошли в привычный ритуал, замещая занятия по живописи, вытесняя их из жизни Эйди. Тот не протестовал, как всегда послушно следуя словам отца. И вот теперь Мур-старший мчался по тревожному сигналу, не в силах предположить, что же произошло. И онемел, когда открылась дверь: заместитель вальяжно разместился на кушетке, а его сын, его малыш и гордость, спустившись на колени, ублажал ртом этого извращенца. Миг, и послышались всхлипы… — Я не могу больше… ротик устал… — Эйди заплакал. Скандала не было. Взбесившийся отец избивал заместителя долго, воя по-звериному, превращая так ничего и не успевшего сказать в свою защиту парня в кровавое месиво. Заметил ли кто-нибудь тогда, что тот был слегка не в себе, даже не вскочил, когда вошел Мур-старший, что взгляд был затуманен пьяной поволокой? Увидел ли хоть кто-то, как тень улыбки промелькнула на губах жертвы? В суд никто не обратился. Мур не хотел огласки столь щекотливого дела, заместитель же самостоятельно зализывал раны, не поднимая вопрос о побоях. Наверное, ему было что сказать в свою защиту, но молодой Томас Рейнар оказался далеко не глуп, иначе не поднялся бы столь быстро по карьерной лестнице. Он отлично понимал, что факты против него и оправдаться он не сможет. Естественно, его уволили. Естественно, помолвка с дочерью Мура была расторгнута мгновенно. С того самого дня в семействе Муров начались проблемы. Психиатры безуспешно пытались справиться с впавшим в полную апатию мальчиком. Обращаться в психиатрическую клинику Эдвард не решился. Эйди вернулся к рисованию, которое хоть как-то проявляло в нем признаки живого человека, а не растения. Со временем семья смирилась с тем, что мальчик повредился рассудком. Наследницей отцовской компании стала дочь. А Эйди… продолжал рисовать. Когда они встретились в следующий раз, Эйдэну было уже около двадцати лет. Рейнар, перебравшийся в Париж — подальше от кривотолков, набрел случайно на мастерскую. Он даже глазам сначала не поверил, но, присмотревшись внимательно, все же узнал художника. — Эйди? — Томас проскользнул в студию, остановившись в полуметре от модели, которую вдохновенно изображал на холсте Мур-младший. Хотя так Эйдэна больше не называли. Нестабильная психика закрыла ему двери во все юридические факультеты. Однако мир живописи был более благосклонен к сумасшедшим. — А, Томас… Не думал тебя встретить, — равнодушно бросил Эйдэн. — Милочка, на сегодня свободна. Похоже, мне сейчас будет не до работы. Модель поднялась и молча ушла, очаровательно улыбнувшись художнику напоследок. Рейнар уставился на живописца. Нет, в этих глазах не было и тени сумасшествия. Разве что отточенный ум и изощренное коварство. О да, это коварство Томас прочувствовал на себе много лет назад. — И чего ты добился? Отцовская компания отошла сестре, ты не у дел, прозябаешь здесь, — Рейнар многозначительно окинул взглядом убогую обстановку мастерской, в которой помимо облезлых стен были мольберт и ветхая кушетка, на которой и сидела модель. — Ошибаешься, я добился именно того, чего хотел. Меня оставили в покое с этой скучной адвокатурой. Я, наконец, обрел свободу, — Эйдэн вытирал кисти, старательно возвращая их в подставку. — Ты этого хотел?! Действительно этого? Ты добровольно променял достаток и уважение на это?! — Рейнар закричал. Он вдруг понял, что его будущее под откос пустил малец, который просто хотел рисовать. — Хм. Достаток? Уважение? Мне этого ничтожно мало. Мне необходим весь мир. А миром правит красота… поэтому он будет у моих ног, — Эйдэн развернул мольберт, показывая Томасу изображение на холсте. Рейнар на миг задохнулся: калейдоскопный фейерверк красок взрывом неизведанных эмоций в единый момент вышиб дух из бывшего адвоката. Он даже на миг забыл, что эту красоту создал тот, кто будучи десятилетним мальчиком опоил его снотворным и разыграл сцену с совращением. — Ты… действительно безумен, — Томас смог выдохнуть, чтобы опять же задохнуться. Гибкое, грациозное тело художника молниеносно переместилось к Рейнару, облепив его словно вторая кожа. — Но надо чем-нибудь загладить свою вину… — проворковал Эйдэн, умело и быстротечно просачиваясь под одежду Томаса. — Ты… ты… не смей… слышишь, не смей это сделать со мной снова… — сбивчиво зашептал Томас, но замер, словно под гипнозом. Художник, тщательно изучавший строение тела, точно знал самые чувствительные места, сгустки энергии, нервные окончания. Его пальцы неотступно следовали по дороже соблазнения. Не успел Томас прийти в себя, как оказался без одежды и жадные губы сомкнулись на предательской плоти, которая поторопилась прийти в боевое состояние под нежной умелой лаской языка. Вырываться из плена, когда твой член в чьем-то рту — не самое безопасное занятие. Томас боялся пошевелиться, благоразумно полагая, что с этого безумца станется сомкнуть зубы. В голове помутилось от неожиданности и неправильности происходящего. Рейнар не сопротивлялся даже тогда, когда хватка губ исчезла, и сам он оказался уложен на кушетку. Он мог только смотреть, пытаясь сфокусировать взгляд на поджаром теле насильника. А тот, изгибаясь, избавился от одежды, пьяным прищуром разглядывая жертву. Когда же Эйдэн невозмутимо оседлал Томаса, насаживаясь медленно, осторожно, Рейнар не выдержал и выдохнул со стоном. Он был зачарован, околдован этим похотливым безумцем, который неторопливо, наслаждаясь каждым движением, демонстрируя грациозные изгибы тела, насиловал вторично несчастного Рейнара. Размеренно, мастерски, без тени эмоций. Всё его тело выражало похоть и соблазн, Эйдэн выглядел средоточием греха и вожделения, но, казалось, был совершенно равнодушен к происходящему. Город. Он веерно расстрелян зияющими ранами рекламных вывесок, взорван, растерзан световой паранойей. Он — не по правилам, у него свои законы. И если присмотреться, то аристократия ничем не отличается от богемы, разве что большим ханжеством и показной примерностью. Такие же джунгли, наполненные своими хищниками и теми, кого съедят на завтрак. И даже если ты познал хитросплетения его переходов, если научился бегать и выживать, спасаться от чужих зубов, или же отрастил свои, — это не поможет. Он все равно бьет в спину, торопит к краю пропасти, растаптывает, размазывает по мостовой тонкой пленкой очередной судьбы. Город. Это вечная война. Но не для Эйдэна. Словно получив персональную индульгенцию, безумный художник научился дышать этим городом, жить им. Он стал той невероятной неоспоримой составляющей, без которой город если не рухнет, то покачнется в основании, утратив нечто незаменимое. Безумный художник. Он сделал этот город своим. И неторопливо напитывается ядом, щедро вплетая свой собственный свет в мертвую люминесценцию, вбивая новый пульс в вены города. И этого не отнять, не отстранить художника от города, не расчленить их на две составляющие, словно город и есть он — безумный художник, Эйдэн Мур. Деньги. Город и деньги. Они всегда были вместе, единым целым, составляющими друг друга, и не понять, кто же первичен, кто главный в этом тандеме. Город, порождающий деньги, деньги, создающие город. Оружие, панацея, они — всё. И всё — они. Они не ждут, пока из них станут разводить костры. Нет, они — власть. Они могут дать счастье, подарить забвение и осуществить мечты. И с такой же легкостью низвергают в преисподнюю, отнимая самое ценное и дорогое, разрушая до основания то, что является счастьем. Они сходны со змеёй, чей яд смертелен, впивается клыками, вплескивается под кожу, отравляя саму суть человека, но они же — искуснейшее средство исцеления, несущие в своем потоке блага и умиротворение. Удовлетворение. Но… безумный художник стоит в стороне. Его не купить, его не продать. Он не нуждается в деньгах и не понимает их ценности. Его тонкий вкус не позволяет пристраститься к столь грубой пище, которой являются деньги. Он словно соткан из других материй, не тех, из которых остальные люди. Он сам по себе. И сам в себе. И он уходит во мрак лишь потому, что его манит вдохновение. В нем нет стремлений иных, нежели нести в мир красоту. Дьявол. И город. Это игра на равных. И неизвестно, кто в итоге победит. Наверное, каждый второй в этом городе, замедляет шаг, останавливает бег, когда слышит имя Дьявола. Наверное, никто не попытается оспорить его всепоглощающую власть. Власть, о которой мечтают политики и деловары. Поймать город в свои сети. Впиться в него цепкими когтями, вгрызаться в самое естество, подчиняя, покоряя. Доминируя над городом. Возможно, обыватели не задумываются над этим, не вздрагивают при одном упоминании «короля подземки». Но они и не живут. Они транзитные пассажиры города, бессловесные мумии, передвижные машины, чуждые пульса и сердцебиения. Если же ты живой, если касаешься, прислушиваешься к ритму, стремишься попадать в такт, если ты политик, нувориш, творческая личность, если принадлежишь к элите города, к аристократии и богеме, то обязан. Или же город, словно послушный пес, слизнет тебя со своих мостовых, не оставив даже памяти. Город. Ручной волкодав. И лишь художник прикормил эту собаку и дразнит, протягивая сочные ломти на ладони. Угощает, щедро балуя. А еще смотрит в глаза Дьявола, улыбаясь. Нет, он не смелый. Он просто не умеет бояться. И точно знает, что ему не стоит бояться. Потому что тот стал одним из немногих, кто непритворно любит красоту. Кто не следует за модой и канонами, но умеет наслаждаться извращенной утонченностью и ядовитой прелестью этого мира. Единственный, которого Эйдэн считает достойным и интересным. И заглядывает в глаза не со щенячьей преданностью, а с любопытством. Крутит тонкую опиумную трубку в пальцах, пробует на вкус разговор, довольно щурится. Он всегда весел. И пьян происходящим. Он только-только научился дышать.