Правда, что я нервозен, страшно нервозен, и всегда был таким; но зачем же вы говорите, что я сумасшедший? Болезнь довела мои чувства до большей утонченности, но не уничтожила их, она не притупила их.
8 мин, 5 сек 987
Я побледнел, но болтал еще скорее и еще громче. Звук усиливался; что мне было делать? Звук был глухой, подавленный, частый, очень похожий на стуканье часов, завернутых в вату. Я тяжело вздохнул… Чиновники ничего не слыхали. Я разговаривал быстрее, с большим жаром, — но стук постоянно усиливался. Я встал, заспорил о каких-то пустяках, но очень громко и сильно жестикулируя, а стук все становился громче и громче… А они все не уходили. Я прошелся крупными и тяжелыми шагами, как бы недовольный возражениями моих собеседников, но звук постепенно усиливался. О, Господи! что мне было делать? Я говорил с пеной у рта, злился, бранился, стучал стулом, на котором сидел; но звук пересиливал все и постоянно усиливался. Он становился все громче, все громче, все громче! А чиновники все болтали, шутили, улыбались. Может ли быть, чтобы они не слыхали? Боже всемогущий! Нет, нет! Они услыхали! Они подозревали! Они знали, они забавлялись моим ужасом! Мне так казалось и кажется до сих пор. Что могло быть хуже этой насмешки! Я не мог сносить долее их лицемерных улыбок! Я почувствовал, что надо или закричать, или умереть, и теперь еще… слышите? слышите… все громче! громче… еще громче… и еще громче… «Негодяи! — крикнул я, — не притворяйтесь долее! Я сознаюсь во всем! снимите эти доски! вот тут! вот тут! Это биение его ужасного сердца»…
Страница 3 из 3
