Фандом: Гарри Поттер. Она — положительно заряженное ядро, а ты — малюсенькие, вечно отрицательные электроны, число которых на её орбитах постоянно колеблется. И вместе вы — изотоп. Самый нестабильный изотоп во Вселенной.
18 мин, 13 сек 4762
Вы распиваете шампанское, сидя на ковре перед камином, прямо из бутылки. Она уже освободилась от этих кошмарных строгих одежд, которые вечно носила в Министерстве, и сейчас сидела в твоей футболке и теплых шерстяных носках, которые связала на прошлое Рождество. Пытаешься вспомнить, куда задевал свои такие же, но тут она поворачивается к тебе и, глядя прямо в глаза, практически шепчет:
— Кажется, я люблю тебя.
Ты не отдашь это воспоминание дементорам еще и потому, что сильнее любви к ней только ненависть к самому себе.
За то, что промолчал.
Трагедия жизни в том, что она продолжается — вне зависимости, цел твой мир или нет.
Солнце с луной сменяют друг друга, сигареты в пачке заканчиваются на второй день, холодная вода в душе все так же плохо течет, если открывать оба крана. Сколько раз ты обещал ей его починить?
Работа остается работой, ученики учениками, а сплетни коллег все так же надоедливы и предсказуемы.
Хогвартс стоял веками до, будет стоять веками и после, твоя беда — толькотвое дело, и никакие сочувствующие взгляды Минервы и ободряющие похлопывания по плечу Лонгботтома этого не изменят.
Она ушла, взяв с собой только палочку и сумку с незримым расширением — словно собралась на пару дней в поход. Поход затянулся на пару недель, и ты начинаешь сходить с ума.
Тебе нельзя применять поисковые чары — нет на это лицензии, а Поттер отказывается это делать — вы не враждуете, но и друзьями никто в здравом уме вас не назовет. Как ты тогда правильно сказал — он смирился с тем, что ты часть её жизни. Самая неожиданная, нелепая и неприятная, но часть.
Иногда ты думаешь, что её в твоей жизни куда больше, чем она могла бы себе представить; что если ты только часть её, то она — центр твоего вращения. Она та основа, на которой держится вообще все в твоем новом послевоенном мире.
Она — положительно заряженное ядро, а ты — малюсенькие, вечно отрицательные электроны, число которых на её орбитах постоянно колеблется.
И вместе вы — изотоп. Самый нестабильный изотоп во Вселенной.
— Почему, — думаешь ты, — почему она ушла? Если даже они с тобой свыклись? Ели даже её окружение уже привыкло к тому, что ты следуешь за ней безмолвной тенью?
«Ты меня не слышишь», — вот что она повторяет при каждой ссоре.
«Ты меня слушаешь, но не слышишь», — вот что она пытается донести до тебя каждый раз, как атмосфера в доме накаляется до предела.
Ты готов её слушать и слышать, внимать и внемлеть — все, только бы снова стать частью её жизни.
Вернуться к утреннему чаю на двоих, разобранной постели и её недовольному бурчанию, к ледяным ступням под своей футболкой, к теплым ночным объятиям и родному, почти неотделимому чувству полноценности, когда она держит тебя за руку. При всех.
Тебе почти тридцать, а ты вспоминаешь эти мелочи с поразительной точностью, как влюбленный подросток.
Ты ощущаешь себя оторванным электроном.
Одиноким, потерянным электроном, который никак не может найти свою орбиту.
На третью неделю её отсутствия твой взгляд превращается в острие кинжала, а щетина становится практически бородой, поэтому Минерва отправляет тебя на пару дней «за свой счет». Она, конечно, женщина понимающая, но до тех пор, пока ты не представляешь опасности для учеников.
Видимо, три взорванных по твоей (преподавательской!) вине котла на твоем же предмете зародили в ней рациональное зерно сомнения.
И вот ты снова здесь.
Дома.
Стоишь на том самом месте, где она почти месяц назад призналась тебе в любви. А ты, имбецил недоразвитый, просто промолчал. Хотя нет, погоди, кажется, ты спросил: «Почему младший секретарь, Грейнджер, неужели все руководящие посты были заняты?». Ты думал, что у тебя получится отвлечь, разозлить её и перевести все в ссору — избежать этой скользкой темы. Этой сложной, требующей все твои жалкие силенки и все твое мизерное мужество, темы.
Но она только ухмыльнулась, сделав последний глоток шампанского, и ушла в душ.
Она ушла, а ты почти задохнулся.
Сколько вы были вместе? Не притворяйся, ты знаешь точное количество дней.
Тысяча четыреста восемьдесят девять дней.
Вы были вместе четыре года и один месяц. Не считая трех лет до этого, когда вы то сходились, то расходились, прячась ото всех по углам и темным коридорам.
Четыре года быстрых завтраков, одиноких обедов и полуночных перекусов вместо ужина, потому что её работа всегда вне графика. Сорок девять месяцев бесконечных поручений, споров и мелких ссор из-за неубранной постели или сладкого чая («Драко, я не пью чай с сахаром, сколько можно повторять!»). Пятьдесят воскресных ужинов в компании оставшихся Уизли и Поттера в Норе или на Площади Гриммо.
Бесконечное количество книг, горы спутанной рыжей шерсти повсюду и одна непроизнесенная вовремя фраза — вот и все, что у тебя осталось по прошествии четырех лет ваших отношений.
Спустя четыре года твоего счастья.
Твоя мать никогда не была сентиментальной, но всегда была мудрее своего возраста. Она учила тебя держать язык за зубами, потому что «слово — серебро, а молчание, Драко, золото».
— Кажется, я люблю тебя.
Ты не отдашь это воспоминание дементорам еще и потому, что сильнее любви к ней только ненависть к самому себе.
За то, что промолчал.
Трагедия жизни в том, что она продолжается — вне зависимости, цел твой мир или нет.
Солнце с луной сменяют друг друга, сигареты в пачке заканчиваются на второй день, холодная вода в душе все так же плохо течет, если открывать оба крана. Сколько раз ты обещал ей его починить?
Работа остается работой, ученики учениками, а сплетни коллег все так же надоедливы и предсказуемы.
Хогвартс стоял веками до, будет стоять веками и после, твоя беда — толькотвое дело, и никакие сочувствующие взгляды Минервы и ободряющие похлопывания по плечу Лонгботтома этого не изменят.
Она ушла, взяв с собой только палочку и сумку с незримым расширением — словно собралась на пару дней в поход. Поход затянулся на пару недель, и ты начинаешь сходить с ума.
Тебе нельзя применять поисковые чары — нет на это лицензии, а Поттер отказывается это делать — вы не враждуете, но и друзьями никто в здравом уме вас не назовет. Как ты тогда правильно сказал — он смирился с тем, что ты часть её жизни. Самая неожиданная, нелепая и неприятная, но часть.
Иногда ты думаешь, что её в твоей жизни куда больше, чем она могла бы себе представить; что если ты только часть её, то она — центр твоего вращения. Она та основа, на которой держится вообще все в твоем новом послевоенном мире.
Она — положительно заряженное ядро, а ты — малюсенькие, вечно отрицательные электроны, число которых на её орбитах постоянно колеблется.
И вместе вы — изотоп. Самый нестабильный изотоп во Вселенной.
— Почему, — думаешь ты, — почему она ушла? Если даже они с тобой свыклись? Ели даже её окружение уже привыкло к тому, что ты следуешь за ней безмолвной тенью?
«Ты меня не слышишь», — вот что она повторяет при каждой ссоре.
«Ты меня слушаешь, но не слышишь», — вот что она пытается донести до тебя каждый раз, как атмосфера в доме накаляется до предела.
Ты готов её слушать и слышать, внимать и внемлеть — все, только бы снова стать частью её жизни.
Вернуться к утреннему чаю на двоих, разобранной постели и её недовольному бурчанию, к ледяным ступням под своей футболкой, к теплым ночным объятиям и родному, почти неотделимому чувству полноценности, когда она держит тебя за руку. При всех.
Тебе почти тридцать, а ты вспоминаешь эти мелочи с поразительной точностью, как влюбленный подросток.
Ты ощущаешь себя оторванным электроном.
Одиноким, потерянным электроном, который никак не может найти свою орбиту.
На третью неделю её отсутствия твой взгляд превращается в острие кинжала, а щетина становится практически бородой, поэтому Минерва отправляет тебя на пару дней «за свой счет». Она, конечно, женщина понимающая, но до тех пор, пока ты не представляешь опасности для учеников.
Видимо, три взорванных по твоей (преподавательской!) вине котла на твоем же предмете зародили в ней рациональное зерно сомнения.
И вот ты снова здесь.
Дома.
Стоишь на том самом месте, где она почти месяц назад призналась тебе в любви. А ты, имбецил недоразвитый, просто промолчал. Хотя нет, погоди, кажется, ты спросил: «Почему младший секретарь, Грейнджер, неужели все руководящие посты были заняты?». Ты думал, что у тебя получится отвлечь, разозлить её и перевести все в ссору — избежать этой скользкой темы. Этой сложной, требующей все твои жалкие силенки и все твое мизерное мужество, темы.
Но она только ухмыльнулась, сделав последний глоток шампанского, и ушла в душ.
Она ушла, а ты почти задохнулся.
Сколько вы были вместе? Не притворяйся, ты знаешь точное количество дней.
Тысяча четыреста восемьдесят девять дней.
Вы были вместе четыре года и один месяц. Не считая трех лет до этого, когда вы то сходились, то расходились, прячась ото всех по углам и темным коридорам.
Четыре года быстрых завтраков, одиноких обедов и полуночных перекусов вместо ужина, потому что её работа всегда вне графика. Сорок девять месяцев бесконечных поручений, споров и мелких ссор из-за неубранной постели или сладкого чая («Драко, я не пью чай с сахаром, сколько можно повторять!»). Пятьдесят воскресных ужинов в компании оставшихся Уизли и Поттера в Норе или на Площади Гриммо.
Бесконечное количество книг, горы спутанной рыжей шерсти повсюду и одна непроизнесенная вовремя фраза — вот и все, что у тебя осталось по прошествии четырех лет ваших отношений.
Спустя четыре года твоего счастья.
Твоя мать никогда не была сентиментальной, но всегда была мудрее своего возраста. Она учила тебя держать язык за зубами, потому что «слово — серебро, а молчание, Драко, золото».
Страница 4 из 5
