У меня осталось мало времени. Руки пока слушаются, но судя по тому, как распространяются пятна, нужно писать быстро. Если вы читаете это — значит, вы пришли сюда, в мою квартиру, и нашли эту тетрадь.
Добавить в моё избранное
12 мин, 19 сек 6468
В нужный момент не заметить что-то, дать ассоциацию, заменить одно воспоминание другим. Малейший сбой — и ты сумасшедший.
Я что-то отвлекся. Писать становится уже сложнее, руки какие-то деревянные, цвет… смотреть противно. Нужно поскорее заканчивать, да и вам мои рассуждения ни к чему. В общем, вы поняли, как я встретился с ними впервые пять дней назад. Дальше стало намного хуже.
В среду я видел пятерых. Один, в строгом костюме, сидел на лавке с газетой. Люди проходили мимо, ускоряя шаг, как будто не замечая его лысину, покрытую плесенью. Впрочем, я сам прошел так же. Потом была девушка возле ларька с сигаретами, маленький мальчик с рюкзаком, полная женщина в автобусе и бабушка на скамейке возле моего подъезда. Я заметил, что выглядели они хуже, чем вчера — больше видны следы разложения, более заторможенные движения. Причину случившегося я не знаю и не могу знать, но думаю, это какой-то вирус, превращающий живых в мертвых, минуя сам момент смерти. Все зомби, которых я встречал, явно не вылезли из могил. Может, они сами не понимают, что умерли?
В четверг я еще пошел на работу, но после обеда я сказался больным и ушел домой. Дело было в губе буфетчицы Любы, которая упала в суп стоящего передо мной человека. Я резко вышел из очереди и пошел к выходу. Краем глаза я заметил жующих, как ни в чем не бывало, людей.
Теперь они были повсюду. Продавцы в супермаркете. Мамы с колясками. Рабочие на дороге. Их было процентов десять по отношению к нормальным людям, но люди никак не реагировали на тварей. А как надо было реагировать? Они ведут себя спокойно, не нападают. Кто-то должен сделать первый шаг, но это будем не мы. Как вы себе это представляете? Выскочить на улицу с дробовиком и начать убивать их? А если их это не остановит? А если вирус станет распространяться быстрее? Лучше подождать, может, правительство примет меры. Может, уже принимает, просто нам ничего не говорят, чтобы избежать паники.
В пятницу я не вышел из дома. Невыносимо было видеть их, чувствовать их вонь и делать вид, что ничего не случилось. Я позвонил на работу, сказал, что заболел, но, услышав булькающий голос Марины, сотрудницы, не выдержал и бросил трубку. Весь день я просидел в каком-то ступоре, клацая каналы в поиске новостей, но ничего путного так и не услышал. Уже вечером меня как будто ударило током.
Алла! О Господи, Алла!
Я бросился звонить ей, но она не брала трубку. Ну конечно, пятница, вечер… неужели она ничего не замечает? А если с ней что-то случится? Я позвонил ей, наверное, раз пятьдесят, но перезвонила она только в полночь.
— Коля, что случилось? Я в клубе была, меня чуть инфаркт не хватил, когда пропущенные увидела!
Я вздохнул с облегчением. Ее голос был по-прежнему звонким и высоким. Осторожно поинтересовался, не заметила ли она ничего странного. Алла ответила что-то вроде: «Эмммм, не-е-ет». Я попросил ее прийти ко мне в гости завтра, принести лекарств, мол, я заболел. Я просто обязан был встретиться с ней, убедиться, что все хорошо, рассказать ей об опасности, которую она почему-то не видит. Да ладно, как будто мы вообще видим что-то дальше своего носа, пока не столкнемся лоб в лоб.
Сегодня она пришла. Я открыл ей дверь, и сердце ухнуло в пятки. Она стояла на пороге, родная моя девочка, с короткой яркой стрижкой и в рваных джинсах. И она была мертва. Самое страшное, что она сама этого как будто не осознавала. Алла обняла меня одной рукой, обдав волной вони, и протиснулась мимо, помахивая пакетом с чем-то сладким. Я несколько мгновений приходил в себя, слушая ее щебетание из комнаты. Я заметил, что ее голос остался почти прежним, но хриплость на высоких нотах все-таки присутствовала. Я вошел в комнату — и все, что было дальше, я почти не помню.
Помню ее мутные глаза, ставшие из голубых почти белыми. Ее полусгнившее ухо, из которого в какой-то момент выпала сережка, оставив после себя полоску разрыва. Помню, как я кричал ей что-то, и она кричала в ответ. Про то, что у меня галлюцинации, про болезнь мамы, про врачей. Может, и стоило послушать ее, вернуться в мир иллюзии, закрыть глаза на все, если бы я не видел прямо перед собой ее растресканные синие губы, пирсинг на которых был окружен плесенью, ее мутные глаза, разорванное ухо и заостренный, чужой нос. Помню, как я вышел на кухню, она кинулась за мной, я схватил молоток и…
Пора. Царапина, которую нанесла мне та тварь в парке, уже распространила инфекцию. Я посмотрел в зеркало и увидел, как меняется цвет лица. Пальцы уже высохли и пожелтели, писать все тяжелей. Я нашел таблетки, которые когда-то принимала мама, пока не выбросилась из окна. Они просрочены уже лет пять, но это не имеет значения, так даже лучше. К тому же их много. Дверь открыта, пишу я на кухне, чтобы видеть Аллу. Мне кажется, что она шевелится, но я не уверен. Голова ее превратилась в месиво, вряд ли она теперь встанет. Зомби жив, пока у него есть мозг, вроде так?
Я что-то отвлекся. Писать становится уже сложнее, руки какие-то деревянные, цвет… смотреть противно. Нужно поскорее заканчивать, да и вам мои рассуждения ни к чему. В общем, вы поняли, как я встретился с ними впервые пять дней назад. Дальше стало намного хуже.
В среду я видел пятерых. Один, в строгом костюме, сидел на лавке с газетой. Люди проходили мимо, ускоряя шаг, как будто не замечая его лысину, покрытую плесенью. Впрочем, я сам прошел так же. Потом была девушка возле ларька с сигаретами, маленький мальчик с рюкзаком, полная женщина в автобусе и бабушка на скамейке возле моего подъезда. Я заметил, что выглядели они хуже, чем вчера — больше видны следы разложения, более заторможенные движения. Причину случившегося я не знаю и не могу знать, но думаю, это какой-то вирус, превращающий живых в мертвых, минуя сам момент смерти. Все зомби, которых я встречал, явно не вылезли из могил. Может, они сами не понимают, что умерли?
В четверг я еще пошел на работу, но после обеда я сказался больным и ушел домой. Дело было в губе буфетчицы Любы, которая упала в суп стоящего передо мной человека. Я резко вышел из очереди и пошел к выходу. Краем глаза я заметил жующих, как ни в чем не бывало, людей.
Теперь они были повсюду. Продавцы в супермаркете. Мамы с колясками. Рабочие на дороге. Их было процентов десять по отношению к нормальным людям, но люди никак не реагировали на тварей. А как надо было реагировать? Они ведут себя спокойно, не нападают. Кто-то должен сделать первый шаг, но это будем не мы. Как вы себе это представляете? Выскочить на улицу с дробовиком и начать убивать их? А если их это не остановит? А если вирус станет распространяться быстрее? Лучше подождать, может, правительство примет меры. Может, уже принимает, просто нам ничего не говорят, чтобы избежать паники.
В пятницу я не вышел из дома. Невыносимо было видеть их, чувствовать их вонь и делать вид, что ничего не случилось. Я позвонил на работу, сказал, что заболел, но, услышав булькающий голос Марины, сотрудницы, не выдержал и бросил трубку. Весь день я просидел в каком-то ступоре, клацая каналы в поиске новостей, но ничего путного так и не услышал. Уже вечером меня как будто ударило током.
Алла! О Господи, Алла!
Я бросился звонить ей, но она не брала трубку. Ну конечно, пятница, вечер… неужели она ничего не замечает? А если с ней что-то случится? Я позвонил ей, наверное, раз пятьдесят, но перезвонила она только в полночь.
— Коля, что случилось? Я в клубе была, меня чуть инфаркт не хватил, когда пропущенные увидела!
Я вздохнул с облегчением. Ее голос был по-прежнему звонким и высоким. Осторожно поинтересовался, не заметила ли она ничего странного. Алла ответила что-то вроде: «Эмммм, не-е-ет». Я попросил ее прийти ко мне в гости завтра, принести лекарств, мол, я заболел. Я просто обязан был встретиться с ней, убедиться, что все хорошо, рассказать ей об опасности, которую она почему-то не видит. Да ладно, как будто мы вообще видим что-то дальше своего носа, пока не столкнемся лоб в лоб.
Сегодня она пришла. Я открыл ей дверь, и сердце ухнуло в пятки. Она стояла на пороге, родная моя девочка, с короткой яркой стрижкой и в рваных джинсах. И она была мертва. Самое страшное, что она сама этого как будто не осознавала. Алла обняла меня одной рукой, обдав волной вони, и протиснулась мимо, помахивая пакетом с чем-то сладким. Я несколько мгновений приходил в себя, слушая ее щебетание из комнаты. Я заметил, что ее голос остался почти прежним, но хриплость на высоких нотах все-таки присутствовала. Я вошел в комнату — и все, что было дальше, я почти не помню.
Помню ее мутные глаза, ставшие из голубых почти белыми. Ее полусгнившее ухо, из которого в какой-то момент выпала сережка, оставив после себя полоску разрыва. Помню, как я кричал ей что-то, и она кричала в ответ. Про то, что у меня галлюцинации, про болезнь мамы, про врачей. Может, и стоило послушать ее, вернуться в мир иллюзии, закрыть глаза на все, если бы я не видел прямо перед собой ее растресканные синие губы, пирсинг на которых был окружен плесенью, ее мутные глаза, разорванное ухо и заостренный, чужой нос. Помню, как я вышел на кухню, она кинулась за мной, я схватил молоток и…
Пора. Царапина, которую нанесла мне та тварь в парке, уже распространила инфекцию. Я посмотрел в зеркало и увидел, как меняется цвет лица. Пальцы уже высохли и пожелтели, писать все тяжелей. Я нашел таблетки, которые когда-то принимала мама, пока не выбросилась из окна. Они просрочены уже лет пять, но это не имеет значения, так даже лучше. К тому же их много. Дверь открыта, пишу я на кухне, чтобы видеть Аллу. Мне кажется, что она шевелится, но я не уверен. Голова ее превратилась в месиво, вряд ли она теперь встанет. Зомби жив, пока у него есть мозг, вроде так?
Страница 3 из 4
