— Да, матушка, конечно, я надену Ники шапочку… Да, матушка, конечно, сегодня солнце жарит прямо с утра, и ему может напечь головку… Да, матушка, я не стану его слишком баловать сладким…
8 мин, 41 сек 18950
— Не знаю… — Тогда ответь мне, что ты из себя представляешь?
Перед глазами юной женщины замелькали картины ее прошлого. Вот она, совсем кроха, на уроках этикета. Вот ее изящные пальчики бездарно терзают инструмент на уроках обязательной музыки. В ту же копилку легко вместились ее неловкие вышивки, ее принужденно-грациозные танцы, ее свадебные поцелуи и неумелые ласки, ее неутешительный опыт супруги, хозяйки и матери.
— Ничего. Ничего я из себя не представляю! — непристойно завопила она, глядя в прозрачные лики богов.
— Загляни в свою теперешнюю жизнь и ответь мне, что в ней нужно и важно тебе?
Перед глазами Лотты словно картинки в альбоме, пролистнулись ее дни, наполненные мелочной житейской суетой — и холодные ласки мужа, и почему-то именно свадебное платье, и кровавый кошмар родов, и новые аметистовые серьги в изысканном белом золоте, и плохо вычищенное столовое серебро, и пошловатые ухаживания сероглазого Эрни, и хнычущий сын, и перебранка с экономкой… И иные изображения, промелькнувшие слишком быстро, чтобы их можно было разобрать. Над всем этим витала мрачная холодная тень ее вечно недовольной свекрови.
— Ничего! Ничего из этого мне не нужно! — казалось, ее вопль мог растереть в стеклянную пыль божественные лики, но боги взирали на свою странную дочь все так же тепло и снисходительно.
— Погляди вокруг — все, что ты пожелаешь, тотчас станет твоим. Не важно, вещная или духовная то будет сущность, не важно… Так чего ты желаешь?
Странным, новым, невыносимо чужим взглядом она прошлась по знакомым и незнакомым лицам, по знакомым и незнакомым вещам. Отметила, что у четы Дебенхем прелестная умница дочь, что бриллиантовые серьги мадам Орни затмевают ее аметистовые, что изысканный алый туалет незнакомой дамы слегка вульгарен, но чувственен и явно превосходит ее новое бледно-лиловое платье, что нить любви между супругами Отелон сияет заметно ярче, чем их богами данная связь с мужем, что духовная близость между младенцем Артои и его няней затмевает своим светом утреннее солнце… Многое успела заметить эта уставшая молодая красавица… Заметить — и оценить то, что ничего родного, близкого, единственно необходимого нет среди этих обильных чувств и вещей.
— Ничего! — возопила она.
— Ничего!
И великолепные витражи богов дрогнули, всколыхнулись — и рассыпались стеклянной крошкой.
В возникшей тишине так страшно, так громко и четко прозвучал голос светоносной женщины:
— Ты моя, моя сестра, сестра Ничего!
И померк сконцентрированный свет, и исчез женский силуэт… Нет, два силуэта!
И боги, осыпавшиеся битым стеклом, нашли в этих женских тенях свое равновесие… И еще целый сезон испуганные, потерянные, подавленные личности по всем салонам и приемам разносили одну-единственную пошлую фразу — «Такая пара была», «Ах, такая пара»…
Перед глазами юной женщины замелькали картины ее прошлого. Вот она, совсем кроха, на уроках этикета. Вот ее изящные пальчики бездарно терзают инструмент на уроках обязательной музыки. В ту же копилку легко вместились ее неловкие вышивки, ее принужденно-грациозные танцы, ее свадебные поцелуи и неумелые ласки, ее неутешительный опыт супруги, хозяйки и матери.
— Ничего. Ничего я из себя не представляю! — непристойно завопила она, глядя в прозрачные лики богов.
— Загляни в свою теперешнюю жизнь и ответь мне, что в ней нужно и важно тебе?
Перед глазами Лотты словно картинки в альбоме, пролистнулись ее дни, наполненные мелочной житейской суетой — и холодные ласки мужа, и почему-то именно свадебное платье, и кровавый кошмар родов, и новые аметистовые серьги в изысканном белом золоте, и плохо вычищенное столовое серебро, и пошловатые ухаживания сероглазого Эрни, и хнычущий сын, и перебранка с экономкой… И иные изображения, промелькнувшие слишком быстро, чтобы их можно было разобрать. Над всем этим витала мрачная холодная тень ее вечно недовольной свекрови.
— Ничего! Ничего из этого мне не нужно! — казалось, ее вопль мог растереть в стеклянную пыль божественные лики, но боги взирали на свою странную дочь все так же тепло и снисходительно.
— Погляди вокруг — все, что ты пожелаешь, тотчас станет твоим. Не важно, вещная или духовная то будет сущность, не важно… Так чего ты желаешь?
Странным, новым, невыносимо чужим взглядом она прошлась по знакомым и незнакомым лицам, по знакомым и незнакомым вещам. Отметила, что у четы Дебенхем прелестная умница дочь, что бриллиантовые серьги мадам Орни затмевают ее аметистовые, что изысканный алый туалет незнакомой дамы слегка вульгарен, но чувственен и явно превосходит ее новое бледно-лиловое платье, что нить любви между супругами Отелон сияет заметно ярче, чем их богами данная связь с мужем, что духовная близость между младенцем Артои и его няней затмевает своим светом утреннее солнце… Многое успела заметить эта уставшая молодая красавица… Заметить — и оценить то, что ничего родного, близкого, единственно необходимого нет среди этих обильных чувств и вещей.
— Ничего! — возопила она.
— Ничего!
И великолепные витражи богов дрогнули, всколыхнулись — и рассыпались стеклянной крошкой.
В возникшей тишине так страшно, так громко и четко прозвучал голос светоносной женщины:
— Ты моя, моя сестра, сестра Ничего!
И померк сконцентрированный свет, и исчез женский силуэт… Нет, два силуэта!
И боги, осыпавшиеся битым стеклом, нашли в этих женских тенях свое равновесие… И еще целый сезон испуганные, потерянные, подавленные личности по всем салонам и приемам разносили одну-единственную пошлую фразу — «Такая пара была», «Ах, такая пара»…
Страница 3 из 3
