Фандом: Гарри Поттер. Рон устраивает лучшему другу личную жизнь, Лаванда устраивает Рону истерики, близнецы Уизли устраивают свои бизнес-дела… Все что-то устраивают, а мы просто полюбуемся на интересное шоу. Которое должно продолжаться.
119 мин, 8 сек 7967
К тому, что ему нравится представитель своего же пола, Драко вообще никак не относился — с этим он разобрался в себе ещё пару лет назад и успел примириться. Но почему именно Поттер? Иногда ему казалось, что это просто какое-то помутнение, но… как только шрамоголовый начинал то злобно огрызаться, то вдруг смотреть на него буквально с паникой, Малфой ясно понимал — ничего не помутнение. Просто есть Поттер — и был, наверное, всегда, разве что раньше Драко не так чётко это осознавал, а теперь вдруг понял. Это слегка нервировало…
Это нужно было изменить.
Дни шли за днями, приближалось Рождество, а обстановка в гостиной седьмого курса всё также оставалась нервозной и с каждым днём накалялась всё больше. Ни дня не проходило без то и дело вспыхивающих между кем-нибудь ссор. Гермиона и её напарник Энтони Голдстейн, который также являлся старостой Хогвартса, ходили измученные и злые, устав за всем следить, постоянно всех мирить и разбираться с чужими обидами и недовольством. В немалой степени влиял на зашкаливающий уровень напряжения и пресловутый квиддич: теперь победу или проигрыш нельзя было отметить, как раньше — всем факультетом, в своей гостиной, без присутствия однокурсников из команды-противника, и это тоже вовсе не способствовало созданию «дружеской обстановки» и«примирению студентов», о чём толковала в начале года за ужином в Большой зале МакГонагалл. И всё больше у всех — даже у здравомыслящей и неконфликтной Гермионы — складывалось стойкое впечатление, что чаяниям директора вообще не суждено сбыться.
Гарри межфакультетские дрязги волновали не особенно сильно — у него появилась гораздо более важная проблема, и он всё чаще уходил в себя, размышляя над этим.
«Проблема» его имела невозможно светлый оттенок волос и симпатичную физиономию, была высокого роста, стройного телосложения и звалась«Драко Малфой». Нет, собственно, сам по себе хорёк никаких хлопот Гарри не доставлял — ходил мимо, разговоров не заводил, ехидных реплик почти не отпускал и жизнь ему особо не портил, разве что смотрел порой весьма странно… Но, мало ли, кто как на кого смотрит? Да Гарри и не заметил бы всех этих взглядов, не возьми он себе за дурную привычку сам почти всё время подспудно наблюдать за Малфоем, машинально подмечая все нюансы его настроений.
А началось всё с того проклятого суда. Чёртов Малфой так и запомнился Гарри в виде каменного белого изваяния, застывшего в кресле для подсудимых с судорожно сжатыми пальцами. Никогда прежде Поттер не видел хорька в таком состоянии, вот почему это видение потом долго не хотело его отпускать. А дальше его безумие только прогрессировало…
Гарри не признался ни Рону, ни Гермионе, и вообще никому, но с тех пор почему-то часто задумывался о Малфое, а пару раз тот ему даже снился. Ничего особенного в этих снах не было, разве что в них Драко почему-то был его другом, они вместе сидели на кровати, что-то обсуждая, и хорёк так заразительно и солнечно смеялся, что Гарри-из-сна не выдерживал и всегда присоединялся к нему.
Наяву Поттер ни разу не видел Малфоя не только смеющимся, но хотя бы просто искренне улыбающимся, и пару раз ловил себя на мысли, что жалеет об этом — его так и подмывало сравнить: будет ли похож улыбающийся Малфой-из-сна на улыбающегося Малфоя-настоящего. И невольно хотелось, чтобы был похож — Малфою-из-сна удивительным образом шло смеяться и улыбаться: он становился таким ослепительно красивым, что… — на этих крамольных мыслях Гарри обычно одёргивал себя, в очередной раз называл идиотом и пытался отвлечься на что-то другое, но спустя какое-то время вновь ловил себя на том, что помимо воли размышляет об этом.
А ещё Джинни… Гарри тяжело вздохнул, снова испытывая какое-то непостижимое чувство вины при мыслях о ней. Младшая Уизли его намёков на то, что он больше не хочет продолжать отношения (да и были ли они в действительности, эти «отношения»?) в упор не понимала, либо понимала, но намеренно игнорировала. А сказать всё прямым текстом назойливой девчонке у Гарри никак не хватало духу. И теперь, из-за своей слабости, он вынужден был терпеть почти ежедневную пытку, когда Джинни снова пыталась всеми доступными способами привлечь его внимание.
В такие моменты Гарри был искренне готов в порыве благодарности кланяться в ножки МакГонагалл за её столь своевременное расселение факультетов по курсам: в результате с Джинни они сталкивались довольно нечасто — только во время приёмов пищи в Большом зале — но и за эти короткие встречи та успевала устроить Гарри такую нервотрёпку, что он под первым же благовидным предлогом сбегал из Зала на хогвартскую кухню, чтобы там, в обществе эльфов и их кастрюль со сковородками, поесть в спокойной обстановке.
И Гарри чётко осознавал: будь всё как раньше, и живи они по-прежнему в Башне, не избежать бы ему давно уже назревающего скандала и обязательно последующих за ним взаимных обид, обвинений, сплетен… Мерлин, как всё сложно.
Это нужно было изменить.
Дни шли за днями, приближалось Рождество, а обстановка в гостиной седьмого курса всё также оставалась нервозной и с каждым днём накалялась всё больше. Ни дня не проходило без то и дело вспыхивающих между кем-нибудь ссор. Гермиона и её напарник Энтони Голдстейн, который также являлся старостой Хогвартса, ходили измученные и злые, устав за всем следить, постоянно всех мирить и разбираться с чужими обидами и недовольством. В немалой степени влиял на зашкаливающий уровень напряжения и пресловутый квиддич: теперь победу или проигрыш нельзя было отметить, как раньше — всем факультетом, в своей гостиной, без присутствия однокурсников из команды-противника, и это тоже вовсе не способствовало созданию «дружеской обстановки» и«примирению студентов», о чём толковала в начале года за ужином в Большой зале МакГонагалл. И всё больше у всех — даже у здравомыслящей и неконфликтной Гермионы — складывалось стойкое впечатление, что чаяниям директора вообще не суждено сбыться.
Гарри межфакультетские дрязги волновали не особенно сильно — у него появилась гораздо более важная проблема, и он всё чаще уходил в себя, размышляя над этим.
«Проблема» его имела невозможно светлый оттенок волос и симпатичную физиономию, была высокого роста, стройного телосложения и звалась«Драко Малфой». Нет, собственно, сам по себе хорёк никаких хлопот Гарри не доставлял — ходил мимо, разговоров не заводил, ехидных реплик почти не отпускал и жизнь ему особо не портил, разве что смотрел порой весьма странно… Но, мало ли, кто как на кого смотрит? Да Гарри и не заметил бы всех этих взглядов, не возьми он себе за дурную привычку сам почти всё время подспудно наблюдать за Малфоем, машинально подмечая все нюансы его настроений.
А началось всё с того проклятого суда. Чёртов Малфой так и запомнился Гарри в виде каменного белого изваяния, застывшего в кресле для подсудимых с судорожно сжатыми пальцами. Никогда прежде Поттер не видел хорька в таком состоянии, вот почему это видение потом долго не хотело его отпускать. А дальше его безумие только прогрессировало…
Гарри не признался ни Рону, ни Гермионе, и вообще никому, но с тех пор почему-то часто задумывался о Малфое, а пару раз тот ему даже снился. Ничего особенного в этих снах не было, разве что в них Драко почему-то был его другом, они вместе сидели на кровати, что-то обсуждая, и хорёк так заразительно и солнечно смеялся, что Гарри-из-сна не выдерживал и всегда присоединялся к нему.
Наяву Поттер ни разу не видел Малфоя не только смеющимся, но хотя бы просто искренне улыбающимся, и пару раз ловил себя на мысли, что жалеет об этом — его так и подмывало сравнить: будет ли похож улыбающийся Малфой-из-сна на улыбающегося Малфоя-настоящего. И невольно хотелось, чтобы был похож — Малфою-из-сна удивительным образом шло смеяться и улыбаться: он становился таким ослепительно красивым, что… — на этих крамольных мыслях Гарри обычно одёргивал себя, в очередной раз называл идиотом и пытался отвлечься на что-то другое, но спустя какое-то время вновь ловил себя на том, что помимо воли размышляет об этом.
А ещё Джинни… Гарри тяжело вздохнул, снова испытывая какое-то непостижимое чувство вины при мыслях о ней. Младшая Уизли его намёков на то, что он больше не хочет продолжать отношения (да и были ли они в действительности, эти «отношения»?) в упор не понимала, либо понимала, но намеренно игнорировала. А сказать всё прямым текстом назойливой девчонке у Гарри никак не хватало духу. И теперь, из-за своей слабости, он вынужден был терпеть почти ежедневную пытку, когда Джинни снова пыталась всеми доступными способами привлечь его внимание.
В такие моменты Гарри был искренне готов в порыве благодарности кланяться в ножки МакГонагалл за её столь своевременное расселение факультетов по курсам: в результате с Джинни они сталкивались довольно нечасто — только во время приёмов пищи в Большом зале — но и за эти короткие встречи та успевала устроить Гарри такую нервотрёпку, что он под первым же благовидным предлогом сбегал из Зала на хогвартскую кухню, чтобы там, в обществе эльфов и их кастрюль со сковородками, поесть в спокойной обстановке.
И Гарри чётко осознавал: будь всё как раньше, и живи они по-прежнему в Башне, не избежать бы ему давно уже назревающего скандала и обязательно последующих за ним взаимных обид, обвинений, сплетен… Мерлин, как всё сложно.
Страница 11 из 34
