Сицилианская защита, или Игра на своём поле

— Терпение — это форма отчаяния, замаскированная под величайшую добродетель, — возразил я, даже не пытаясь скрыть насмешку.

Люциус не ответил. Пересев в кресло перед камином, он какое-то время глядел на языки пламени сквозь янтарную жидкость в бокале, а затем меланхолично произнёс:

— Ах, какой превосходной комедией был бы этот мир, не будь у нас в ней своей роли…

Похоже, сегодня Малфой был настроен на философский лад.

— Знаешь, Северус, — продолжил он, всё так же глядя в огонь, — не помню, кто это сказал, да и не важно. В игре, которая называется жизнью, выиграть нельзя, остаться при своих тоже нельзя, нельзя даже выйти из неё живым. Поэтому расслабься и попытайся принять удовольствие. Поезжай на эту конференцию, поддайся приятным соблазнам. Кто знает, вдруг именно там что-то изменит твою жизнь к лучшему.

В принципе, Люциус прав. Человек вообще пленник жизни, которая управляет им по своим чётким и логичным законам, и пресловутая чёрная полоса тоже подчиняется этим законам. По этому поводу есть один магловский принцип, согласно которому если какая-то неприятность может произойти, она обязательно случится.

Кстати, маглы всему пытаются найти объяснение. Даже падению бутерброда. Вот вы когда-нибудь пытались объяснить, почему бутерброд падает маслом вниз? Нет? А после бутылки виски? Во-о-от! А после двух бутылок вы мазали бутерброд маслом с двух сторон?

В тот вечер мы с Люциусом настолько увлеклись философско-алкогольными изысканиями, что в итоге я смог доказать ему, что если кусок хлеба намазать маслом со всех сторон, включая боковинки, то он просто зависнет в воздухе. Чтобы переварить этот сложно-заковыристый полёт мысли, Люциус отправил эльфа в винный погреб за дополнительным стимулятором.

На следующее утро я проснулся от резкого голоса Нарциссы, одетым, в малфоевском кресле. С трудом распрямив затёкшие конечности, я поднялся и, преодолевая похмельный синдром, поплёлся на помощь товарищу.

Нарцисса долго и обстоятельно сравнивала нас со всеми представителями семейства парнокопытных и с подотрядом свинообразных в особенности, поочерёдно тыча тонким наманикюренным пальчиком то в сторону замаскировавшейся под обивку кресла книги мистера Саламандера, то в сторону творческого беспорядка, учинённого нами в обеденном зале.

Когда перечень соответствующих моменту млекопитающих подошёл к логическому концу и поток красноречия разгневанной миссис Малфой иссяк, мы с Люциусом проводили её взглядом до выхода из зала, синхронно вздрогнули от оглушительного хлопка дверью и сразу же с жадностью осушили кубки с растворённым в воде антипохмельным эликсиром.

Расплывшись в блаженной улыбке, Малфой жизнерадостно изрёк:

— Я понял. Вероятность падения бутерброда маслом вниз прямо пропорциональна стоимости ковра.

После завтрака я собрался уходить, и Малфой вышел меня проводить.

— Послушай меня, Северус, — заговорил он, как только мы вышли из замка. — Если мне не изменяет память, в том конференц-центре есть гостиничное крыло, на крыше которого приличный ресторан. Сними лучший номер и закажи столик. Женщины это любят.

Я неопределённо пожал плечами.

— А для комплексного утешения вот, возьми, — Малфой вручил мне бутылку коллекционного эльфийского вина.

Я начал протестовать, мотивируя тем, что негоже пить такое вино с первой встречной, но Люциус даже слушать не стал и вдруг выдал:

— Слушай, Северус, а может, тебе пора жениться?

Я чуть не выронил бутылку из рук.

— После утренней сцены с Нарциссой ты будешь советовать мне такое?

— Женщина — уникальное создание, — вздохнул Малфой. — Иногда — как заноза в заднице, но чаще всё же прекрасное, непредсказуемое и загадочное существо.

— Вот когда встречу нечто прекрасное, непредсказуемое, загадочное, желательно ещё и умное, и чтобы всё это в одном лице, тогда и поговорим, — отшутился я и поспешил распрощаться.

Пока я шёл к границе антиаппарационной зоны поместья, вспомнились слова Люциуса про зелье. Нет, никакие афродизиаки я, естественно, использовать не буду, но вот оборотное — почему бы и нет. Пришлось возвращаться домой, в своё хранилище.

Несколько минут я задумчиво рассматривал пробирочки с волосами. За годы моего бурного прошлого я собрал неплохую коллекцию обликов на все случаи жизни. Я даже заимел привычку сопровождать каждый экспонат сопроводительной запиской со словесным портретом, как у мракоборцев.

«Эту бери! Вот эту, с красной крышечкой», − прозвучало у меня в голове.

Машинально достав волосок, я кинул его во фляжку с зельем и, дождавшись пока густое бурое зелье закончит шипеть и пениться, сделал большой глоток. В процессе малоприятной трансформации всплыло осознание того, что красная крышка — это запас на экстраординарные случаи. В записке, прикреплённой к пробирке, моей рукой было написано:

«Мужчина, лет тридцати. Высокий, грациозный и элегантный. Исключительно правильные черты и пропорции лица и тела. Прямой нос, чётко очерченные скулы и губы, немного смуглый. Иссиня-чёрные волосы, слегка вьющиеся, достают до плеч. Глаза карие. Взгляд холодный и циничный».