Во время прогулки по Извилистым горам мистер Бэдло, молодой человек, замечательный во всех отношениях, неожиданно оказался в индийском городе Бенаресе на священной реке Ганг и принял участие в сражении англичан и сипаев. Кем же был он на самом деле?
17 мин, 13 сек 5199
Вид этого чудовища скорее смягчил, нежели усилил мои страхи — теперь я вполне уверился, что я спал, и попытался пробудить себя до полного сознания. Я смело и бодро шагнул вперед. Я стал тереть себе глаза. Я громко кричал. Я щипал себе руки и ноги. Маленький ручеек предстал пред моими глазами, и, наклонившись над ним, я омыл себе голову, руки и шею. Это, по-видимому, рассеяло неясные ощущения, до сих пор угнетавшие меня. Я встал, как мне думалось, другим человеком, и твердо и спокойно пошел вперед, по моей неведомой дороге.
В конце концов, совершенно истощенный ходьбою и гнетущей спертостью атмосферы, я сел под каким-то деревом. В это мгновение прорезался неверный луч солнца, и тень от листьев этого дерева слабо, но явственно упала на траву. В течение нескольких минут я удивленно смотрел на эту тень. Ее вид ошеломил меня и исполнил изумлением. Я взглянул вверх. Это была пальма.
Я быстро вскочил, в состоянии страшного возбуждения — мысль, что все это мне снилось, больше не могла существовать. Я видел — я понимал, что я вполне владею моими чувствами — и они внесли теперь в мою душу целый мир новых и необыкновенных ощущений. Жара внезапно сделалась нестерпимой. Странным запахом был исполнен ветерок. — Глухой беспрерывный ропот, подобный ропоту полноводной, но тихо текущей реки, достиг до моего слуха, перемешиваясь с своеобразным гудением множества человеческих голосов.
В то время как я прислушивался, исполненный крайнего изумления, которое напрасно старался бы описать, сильным и кратким порывом ветра, как мановением волшебного жезла, нависший туман был отнесен в сторону.
Я находился у подножья высокой горы, и глядел вниз, на обширную равнину, по которой извивалась величественная река. На ее берегу стоял какой-то, как бы восточный, город, вроде тех, о которых мы читаем в арабских сказках, но по характеру своему еще более особенный, чем какой-либо из описанных там городов. Находясь высоко над уровнем города, я мог видеть с своего места каждый его уголок и каждый закоулок, точно они были начерчены на карте. Улицы представлялись бесчисленными, и пересекали одна другую неправильно, по всем направлениям, но они были скорее вьющимися аллеями, чем улицами, и буквально кишели жителями. Дома были безумно живописны. Повсюду была целая чаща балконов, веранд, минаретов, храмов, и оконных углублений, украшенных фантастической резьбой. Базары были переполнены; богатые товары были выставлены на них во всей роскоши бесконечного разнообразия — шелки, кисея, ослепительнейшие ножи и кинжалы, великолепнейшие украшения и драгоценные камни. Наряду с этим, со всех сторон виднелись знамена и паланкины, носилки со стройными женщинами, совершенно закутанными в покровы, слоны, покрытые пышными попонами, причудливые идолы, барабаны, хоругви и гонги, копья, серебряные и позолоченные палицы. И посреди толпы, и крика, и общего замешательства, и сумятицы — посреди миллиона черных и желтых людей, украшенных тюрбанами и одетых в длинные платья, людей с развевающимися бородами, блуждало бесчисленное множество священных быков, разукрашенных лентами, меж тем как обширные легионы грязных, но священных обезьян, бормоча и оглашая воздух резкими криками, цеплялись по карнизам мечетей или повисали на минаретах и оконных углублениях. От людных улиц к берегам реки нисходили бесчисленные ряды ступеней, ведущих к купальням, между тем как речная вода, казалось, с трудом пробивала себе дорогу сквозь бесчисленное множество тяжко нагруженных кораблей, которые на всем протяжении загромождали ее поверхность. За пределами города, частыми величественными группами, росли пальмы и кокосовые деревья, вместе с другими гигантскими и зачарованными деревьями, изобличавшими глубокий возраст; а там и сям виднелись — рисовое поле, покрытая тростником крестьянская хижина, прудок, пустынный храм, цыганский табор, или одинокая стройная девушка, идущая, с кувшином на голове, к берегам великолепной реки.
Вы, конечно, скажете теперь, что все это я видел во сне. Но это не так. В том, что я видел — в том, что я слышал — в том, что я чувствовал — в том, что я думал — не было ни одной из тех особенностей, которые безусловно присущи сну. Все было строго и неразрывно связано в своих отдельных частях. Усомнившись сперва, действительно ли я не сплю, я сделал целый ряд проверок, и они меня убедили, что я действительно бодрствую. Когда кто-нибудь спит, и во сне начинает подозревать, что он спит, подозрение всегда подтверждается, и спящий пробуждается почти немедленно. Таким образом Новалис не ошибается, говоря, что «мы близки к пробуждению, когда нам снится, что мы видим сон». Если бы видение посетило меня так, как я его описываю, не возбуждая во мне подозрения, что это сон, тогда действительно это мог бы быть сон, но когда все случилось так, как это было, и у меня возникло подозрение, и я проверил себя, — я поневоле должен отнести это видение к другим явлениям.
В конце концов, совершенно истощенный ходьбою и гнетущей спертостью атмосферы, я сел под каким-то деревом. В это мгновение прорезался неверный луч солнца, и тень от листьев этого дерева слабо, но явственно упала на траву. В течение нескольких минут я удивленно смотрел на эту тень. Ее вид ошеломил меня и исполнил изумлением. Я взглянул вверх. Это была пальма.
Я быстро вскочил, в состоянии страшного возбуждения — мысль, что все это мне снилось, больше не могла существовать. Я видел — я понимал, что я вполне владею моими чувствами — и они внесли теперь в мою душу целый мир новых и необыкновенных ощущений. Жара внезапно сделалась нестерпимой. Странным запахом был исполнен ветерок. — Глухой беспрерывный ропот, подобный ропоту полноводной, но тихо текущей реки, достиг до моего слуха, перемешиваясь с своеобразным гудением множества человеческих голосов.
В то время как я прислушивался, исполненный крайнего изумления, которое напрасно старался бы описать, сильным и кратким порывом ветра, как мановением волшебного жезла, нависший туман был отнесен в сторону.
Я находился у подножья высокой горы, и глядел вниз, на обширную равнину, по которой извивалась величественная река. На ее берегу стоял какой-то, как бы восточный, город, вроде тех, о которых мы читаем в арабских сказках, но по характеру своему еще более особенный, чем какой-либо из описанных там городов. Находясь высоко над уровнем города, я мог видеть с своего места каждый его уголок и каждый закоулок, точно они были начерчены на карте. Улицы представлялись бесчисленными, и пересекали одна другую неправильно, по всем направлениям, но они были скорее вьющимися аллеями, чем улицами, и буквально кишели жителями. Дома были безумно живописны. Повсюду была целая чаща балконов, веранд, минаретов, храмов, и оконных углублений, украшенных фантастической резьбой. Базары были переполнены; богатые товары были выставлены на них во всей роскоши бесконечного разнообразия — шелки, кисея, ослепительнейшие ножи и кинжалы, великолепнейшие украшения и драгоценные камни. Наряду с этим, со всех сторон виднелись знамена и паланкины, носилки со стройными женщинами, совершенно закутанными в покровы, слоны, покрытые пышными попонами, причудливые идолы, барабаны, хоругви и гонги, копья, серебряные и позолоченные палицы. И посреди толпы, и крика, и общего замешательства, и сумятицы — посреди миллиона черных и желтых людей, украшенных тюрбанами и одетых в длинные платья, людей с развевающимися бородами, блуждало бесчисленное множество священных быков, разукрашенных лентами, меж тем как обширные легионы грязных, но священных обезьян, бормоча и оглашая воздух резкими криками, цеплялись по карнизам мечетей или повисали на минаретах и оконных углублениях. От людных улиц к берегам реки нисходили бесчисленные ряды ступеней, ведущих к купальням, между тем как речная вода, казалось, с трудом пробивала себе дорогу сквозь бесчисленное множество тяжко нагруженных кораблей, которые на всем протяжении загромождали ее поверхность. За пределами города, частыми величественными группами, росли пальмы и кокосовые деревья, вместе с другими гигантскими и зачарованными деревьями, изобличавшими глубокий возраст; а там и сям виднелись — рисовое поле, покрытая тростником крестьянская хижина, прудок, пустынный храм, цыганский табор, или одинокая стройная девушка, идущая, с кувшином на голове, к берегам великолепной реки.
Вы, конечно, скажете теперь, что все это я видел во сне. Но это не так. В том, что я видел — в том, что я слышал — в том, что я чувствовал — в том, что я думал — не было ни одной из тех особенностей, которые безусловно присущи сну. Все было строго и неразрывно связано в своих отдельных частях. Усомнившись сперва, действительно ли я не сплю, я сделал целый ряд проверок, и они меня убедили, что я действительно бодрствую. Когда кто-нибудь спит, и во сне начинает подозревать, что он спит, подозрение всегда подтверждается, и спящий пробуждается почти немедленно. Таким образом Новалис не ошибается, говоря, что «мы близки к пробуждению, когда нам снится, что мы видим сон». Если бы видение посетило меня так, как я его описываю, не возбуждая во мне подозрения, что это сон, тогда действительно это мог бы быть сон, но когда все случилось так, как это было, и у меня возникло подозрение, и я проверил себя, — я поневоле должен отнести это видение к другим явлениям.
Страница 3 из 5
