Сказка о любви

— А сейчас… Я был слаб и голоден, мои силы, силы железного кулака покинули меня! Кость вновь устояла. Лишь с третьего раза мне удалось сломать эту чертову кость!

Затем я взял головешку из костра и с силой прислонил ее к кровоточащей ране. Туда, где когда-то была нога малыша Эйбла. Такого страшного крика я не слыхал даже в аду! Я больше не мог вынести этого! Я вышел вон из пещеры. Я стоял под проливным дождем и рыдал, как девчонка! А внутри, захлебываясь кровью и погибая от боли, умирал мой друг, славный Люк Эйбл… Сухой обхватил голову руками и замолчал. Трое мертвецов.

Прервав воцарившуюся скорбную тишину, Сухой хриплым голосом продолжил рассказ:

— Манчини содрал с покойного малыша Эйбла башмаки. «Я слышал, — говорил он, — парни, заблудившиеся в горах, жрали свою обувь. Ему они точно не пригодятся, а нам»…. Макаронник хорошо понимал: теперь ни грамма еды у нас не будет, нужно было использовать все, что имелось. Исполосовав башмаки малыша Эйбла, Манчини бросил получившуюся вермишель в кипящий котелок. Эта дрянь варилась всю ночь, отравляя воздух пещеры отвратительной вонью.

Увы, блюдо из башмаков покойника, поданное нам на завтрак, было несъедобным даже для таких непритязательных едоков, как мы. Я отчаянно пытался прожевать одну из полосок, но спустя где-то двадцать минут бросил эту затею и безжалостно выплюнул пожеванную полоску кожи. Так мы остались совершенно без еды.

Через неделю печальная участь постигла макаронника Манчини. С самого утра мы разбрелись по острову в поисках съестного. Может быть, мы все-таки что-то упустили? Нужно было проверить, еще раз проверить. Манчини остался в пещере, поддерживая огонь. Периодически выглядывая наружу, макаронник увидел птичье гнездо высоко на скале. Ему показалось. Голодный глаз — плохой советчик. Манчини полез на скалу и, черт возьми, соскользнул с нее, рухнув вниз на острые камни.

Только к вечеру, вернувшись в пещеру, мы обнаружили еще живое, окровавленное и изломанное тело корабельного повара. Он упал с самого утра, как только мы покинули пещеру. Он пролежал в крови весь день под проливным дождем, зовя хоть кого-то на помощь. Увы, его зов тонул в зловещих завываниях ветра. До сумерек его не стало.

«Как поступим с телом?» — хрипло спросил у оставшихся в живых товарищей могильщик Секстон.«Что ты имеешь в виду?» — задал ему вопрос одноглазый горбун Чак.«Люди вполне пригодны для еды» — скорбно ответил Секстон. Эта мысль возмутила меня до глубины души! Черт возьми! Я могу быть отчаянным моряком, законченным драчуном, угрюмой тварью и последним пропойцей! Я даже могу убить! Но жрать плоть своего товарища?! Никто из оставшихся не поддержал этой идеи. Никто. Скорбный могильщик криво улыбнулся и сказал:«Скоро вы все перемените свое решение!». Сказал и пошел в пещеру к костру. А тело Манчини так и осталось лежать на острых камнях, промокая под непрекращающимся дождем.

Три дня, три голодных дня тело бедняги Манчини провалялось без внимания. И лишь к исходу четвертого дня к распухшему телу с ножом подошел горбун Чак. Дрожащей рукой он срезал тухлую плоть с ноги макаронника и тут же отправился в пещеру со своей добычей.

Черт, отвратительное зрелище! — Сухого всего передернуло. Да что там Сухого?! Светлый вздрогнул при слове «добыча».

— Чак бросил кусок тухлой плоти Манчини в котелок, — продолжал Сухой, — там уже бурлила вода. Пространство нашего убежища, нашего склепа тут же наполнилось вонью вареного, тухлого мяса макаронника Манчини… — какое-то безумие скользнуло в глазах Сухого. Голосом тихо помешанного, тараща глаза, Сухой продолжил:

— Пьяница Сир, бывавший в разных переделках, как-то рассказывал о том, как ему довелось есть человечину. Он сравнил ее со свининой. С сочной, сладкой свининой… Черт, парень! — взорвался Сухой, — этот пьяный ублюдок лгал! Он лгал, лгал, ЛГАЛ! От вони этого адское варева нас начало выворачивать наизнанку! Мы спешно вытащили кусок приваренной плоти из котелка и бросили его наружу. Вдыхать это…, черт возьми, это просто невозможно! — Сухой стал истерично трусить головой, пытаясь, видимо, избавиться от жутких воспоминаний. А потом внезапно затих. Затих и поник, целиком уйдя в себя.

— Ты как? — потормошил его Светлый спустя минуту. Сухой совершенно не реагировал. Тогда Светлый встал, взял за руку отрешенного, сидевшего на диване Сухого и, пытаясь поднять того, сказал:

— Пойдем?

Сухой, словно паук в паутине, поджидающий невинного мотылька, внезапно схватил Светлого крепко за руку и посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет! — прохрипел он, — нет! Никуда мы не пойдем!

Светлый, испугавшись такой неожиданной реакции, решил присесть напротив, отодвинувшись на всякий случай подальше от стола.

А Сухой хриплым, полным адской ненависти голосом, продолжил рассказ:

— Мы продолжили голодать. Никто из нас, никто, даже чертов циник, могильщик Секстон, не смог отведать плоти своего товарища. Когда не стало Манчини, я прекратил вести счет времени. Сколько мы с того момента еще пробыли на этой проклятом острове — одному Дьяволу известно!