Слабость

Для Риддла невероятно сложно позволить кому-то вести себя в неизвестность, но он стоически наступает на горло своим принципам и делает шаг.

— Можно открывать? — теплая ладонь Блэк выскальзывает из руки Риддла, и ему на мгновение становится неуютно. — Все, открываю глаза.

Он шумно выдыхает, когда видит гостиную. Все усыпано легким сверкающим снегом, лежащим на столиках, на диванах, и громоздящимся сугробами в углах. Над головой переливаются всеми цветами радуги елочные гирлянды и одинокие мерцающие огни. Камин, украшенный еловыми ветками, так и манит подойти и присесть на расстеленное около него одеяло, а пьянящий аромат хвои уносит в далекие детские мечты, когда маленький Том Риддл еще наивно верил, что уж в это Рождество кто-то обязательно придет за ним, и свой день рождения он проведет в кругу семьи.

— Невероятно, — шепчет он, пораженный до глубины души.

— Спасибо, — ее щеки вспыхивают радостным румянцем, и из холодной красавицы Вальбурга Блэк превращается в просто отчаянно влюбленную семнадцатилетнюю девушку.

— Я никогда еще не получал такого подарка, — темные глаза Риддла светятся от восторга, на губах скользит легкая, счастливая улыбка человека, у ног которого неожиданно оказался весь мир.

— С днем рождения, Том, — шепчет она вновь, крепко обнимая его неподвижную фигуру. — Пусть этот год будет для тебя самым выдающимся.

— С днем рождения, Вэл.

Вальбурга неуловимо морщится, словно даже такое невинное упоминание о разнице в их возрасте представляет для нее неудобство. Хотя, если подумать, что такое разница в год, но с любимым человеком, чем все три — с тем, кто никогда не станет ближе даже спустя прожитые годы.

Том отстраняется и вытягивает палочку, легким взмахом он заставляет снежинки взметнуться в воздух и закружиться по гостиной, мерцая и переливаясь в свете свечей и пламени камина. Вальбурга восторженно ахает, наблюдая за снежным хороводом, и нерешительно протягивает ладонь, ловя кончиками пальцев невесомо-хрупкое счастье.

Нужен ли мир вокруг, есть ли необходимость в том, чтобы завтра наступило, если сегодня у нее есть этот вечер, эта сказка и эта ночь. И Том.

Ее руки притягивают Тома ближе, крепко обнимают. Вэл задерживает дыхание и просто слушает, как ровно бьется его сердце, и сходит с ума, ведь ее собственное сердце готово выскочить из груди и рассыпаться в пепел у его ног.

— А как же твой будущий муж, Вэл? — он невозмутимо смотрит прямо в глаза, губы кривит насмешливая улыбка.

Сердце замирает, она дергается, но не отступает, презрительно усмехается и, копируя его интонацию, отвечает:

— Ты правильно заметил, Том, «будущий», — цепляет пальцами верхнюю пуговицу, и та легко выскальзывает из петли. — А пока никто мне не указ и я буду делать, что хочу, и с кем хочу.

Пальцы Вэл чуть дрожат, когда она несмело ведет по обтянутым тонкой тканью плечам Тома. Она замирает от собственного безрассудства, когда касается теплой кожи, прижимается губами к бьющейся жилке на шее, скользит вдоль горла и прикусывает тонкую кожу. Том стоит неподвижно и, словно с любопытством, наблюдает за ее действиями. Их взгляды пересекаются — пылающе-безумный Вэл и отстраненно-прохладный Тома.

— Хочу… — еле выговаривает она пересохшим ртом, и он словно оттаивает, перехватывает инициативу, прикусывает полную губу Вэл и настойчиво подталкивает ее к дивану.

Вэл отступает, запинается и падает навзничь, увлекая его за собой. Воздух выходит из ее груди, в глазах вспыхивают звезды, когда его тело накрывает ее полностью, лишая даже малейшей свободы. Она выгибается в его руках, когда уверенные пальцы скользят по груди, затянутой в тончайшую шерсть платья, рывком, выдирая пуговицы, обнажают нежную кожу. Холодный воздух подземелий заставляет ее поежиться и лишь крепче прижаться к жару его тела.

Губы Тома везде, они творят безумие, отключая разум и вынуждая забыть обо всем. Поцелуи-укусы оставляют на кремовой коже багровые следы-метки.

— Моя… — шепчет он, стаскивая с тонких плеч платье.

— Моя… — разрывая неподдающийся материал.

— Моя! — входя до конца, закрывая губами сорвавшийся с ее губ болезненный крик.

Он чувствует, как острые ногти Вэл пропарывают кожу на спине, чувствует, как теплые капли скользят вдоль позвоночника и дурманяще-сладкий запах заставляет его еще резче, еще сильнее вбиваться в податливое тело, ловить губами ее стоны, чувствовать, как она сама сжимает крепче ноги вокруг него, прижимая, подавляя, не отпуская ни на миг.

Кульминация подобна раскату грома. Тому кажется, что он на мгновение перестает дышать, слышать, чувствовать. Есть только он и ее тепло под ним, ее руки, ее губы раскрытые в крике удовольствия, ее тело, содрогающееся от накатившего оргазма. Блэковский нрав не знает полумер — если любить, так любить беззаветно, если отдаваться, так до конца, растворяясь в другом человеке. Ее волосы рассыпаны темными волнами по подушкам дивана, серые глаза затуманены переживаемым наслаждением, а он уже отодвигается от нее, отстраняется, но не может удержаться, и зарывается лицом в шелковые пряди: «Моя».