Смерть, как она есть

Наконец, автобус ещё раз тряхануло, и двери его с глухим утробным скрипом раскрылись. Люди хлынули наружу, и скоро автобус остался пустым. Только Флора сидела внутри, запрокинув голову назад, чтобы унять поток слёз. Она поймала себя на том, что решительно не хотела ехать к матери, несмотря на всю подобающую этому неприятную ситуацию. Потому Флора старалась как можно дольше тянуть время. Она не хотела видеть её, бледную и печальную, с натянутой улыбкой и мёртвыми, ничего не выражающими глазами. В её глазах не было надежды, это было самым ужасающим. Флора тряхнула головой, пытаясь выкинуть из головы невесёлые мысли, но боль внезапно пронзила её мозг ледяной иглой. На страницы учебника закапали слёзы.

Мать открыла дверь лишь с пятого звонка. Она была с растрёпанными волосами и обвисшим лицом, белым, как сама смерть. Огонёк, вчера ещё немного пылавший в глазах, теперь совсем затух.

— Флора?— голос прозвучал, как скрипящая дверь.

— Привет, мама, — сказала она, как могла, бодро. Она была в ужасе.

— Заходи же, давай. Как не у себя дома.

Флора зашла, сняла пальто, присыпанное снегом и дурацкую зелёную шапку с помпонами. Вышла из сапог, одела розовые домашние тапочки. Несмотря на дикий холод на улице, на её лице не было никакого румянца. Она повернулась, глазами ища маму.

— Ты будешь обедать, или только чай?— раздался голос с кухни. Она была уже там. Настоящая мать.

— М-м-м… Чай, наверное, — Флору ужасно тошнило, и даже думать о еде она не хотела.

Она услышала звук удара чайника о газовую плиту.

— Может быть, сандвичи?— настойчиво спросила мать.

— Нет, спасибо, — выдавила она с отвращением. За что её мать так любила эту хрень, Флора не понимала.

Мать вышла с кухни и, совершенно обессиленная парой вышеописанных никчёмных действий, уселась в кресло и тяжело вздохнула. Флора заметила, что уже неделю каждый вздох давался ей с огромным трудом.

Мать нашарила руками пульт, щёлкнула кнопку, и её лицо озарил жёлто-коричневый цвет. Она стала ещё больше похожа на труп. Флора взглянула на экран. Джойс Майер говорила что-то об искуплении. Потом Флора посмотрела на мать. Её взгляд был целиком затуманен, за полуприкрытыми веками виднелись пожелтевшие белки глаз.

Флора хлопнула в ладоши. Мать не проснулась. Громко крикнула. Ничего.

«А вдруг она умерла?!»-бабахнула мысль в мозгу у Флоры. Ей сразу же захотелось либо расплакаться, либо упасть в обморок. Возможно, что и навсегда.

Вместо этого Флора достала из кармана джинсов маленькую компактную косметичку, раскрыла её, не забыв полюбоваться собой в маленькое зеркальце, и поднесла это зеркальце к раскрытому рту матери, напоминающему сейчас бескровную рану. Флора закрыла глаза, досчитала до пяти, и, надеясь увидеть, что зеркальце запотело, открыла их.

Зеркальце было идеально чистым.

Флора всхлипнула, собираясь уже кататься по полу в судорожных рыданиях, как вдруг — слава тебе, Господи! — зеркальце медленно начало запотевать. Флора захохотала. Боже, до чего же глупая мысль! Мать умрёт! Да этого не может быть!

Вновь тихий, неслышный вдох. Флора терпеливо ждала выдоха. В её жизни это были самые долгие десять секунд.

Она стояла и следила за дыханием матери. Стояла довольно долго, пока не убедилась, что её мать дышит медленно, но верно.

Том шёл по улицам, с квадратными безумными глазами, ошарашенный всем произошедшим. Всё пролетело за минуту, только он ласково говорил с Флорой и вот он уже заносит руку для пощёчины. Мне кажется, что в особенно накалённые и страшные моменты нашей личной жизни мы перестаём отдавать себе отчёт в своих действиях и злобно бросаемся вперёд, предавшись своим безудержным, пылающим эмоциям. Том сомневался в своей правоте, он ещё краешком сердца любил её, но вспоминая об Эдриане, в нём вскипала ненависть.

Эдриан для Тома был неприятной, мерзкой дрянью, постоянно шныряющей под ногами, подобно осклизлой ящерице и достающей его, да и всех остальных заодно. Но в первую очередь его. Том втихомолку бил его на тренировках, в раздевалке, в душе. Том всегда молчал и бил в живот, чтобы увидеть у Эдриана гримасу боли на лице. Эдриан визжал, плевался и царапался, но боли в его глазах не было видно. Только истеричный страх, только боязнь боли. За что Том бил его, спросите вы? За Флору.

Эдриан не то, чтобы явно ухаживал за ней, но постоянно возникал перед её глазами — с широкой ухмылкой, открывающей нечищеные зубы, с бесцветными сальными волосёнками, с лицом наполовину рябым, наполовину прыщавым. Ужаснее всего было то, что Флора не противилась его компании.