Рыбалкой меня было не соблазнить, я нахожу это занятие нелепым: стоять у реки с оловянными глазами, сжимая деревянную палку, и ждать, когда к тебе приплывет рыбка. Я еще могу в сильно пьяном виде побродить с бреднем по прибрежным кустам, но это должно каким-то иным словом называться: с бреднем не рыбалка уже, но охота. Хотя охоту я тоже не люблю. Я люблю лежать на песке, чтоб повсюду солнце, а песок белый и горячий…
19 мин, 22 сек 4091
— Деревня та во всей округе зовется Воры́, — продолжил кореш. — А на карте прозвание ее — Тихое. Она, правда, не на всех картах есть. Туда никто не ходит никогда, и даже толковой дороги к Ворам нет. При Советах не построили, а сейчас и не надо никому. К нашей деревне дорога уже заросла, что уж про них говорить. Земляки мои на тракторе ездят по делам. А Воры — на лошадях, по своим тропинкам. У станционного магазина их встречают порой: кто-то из них приезжает за продуктами и берет без очереди всегда, никто не перечит… И пенсии они по доверенности получают на все дворы сразу — в райцентре. Наша деревня к Ворам самая близкая. Остальные — дальше. Но вообще о них здесь все знают, только никто не говорит вслух — так сложилось. Вроде как дурная примета. К смерти — поминать их. Я слышал когда-то, что они тут уже лет… не знаю… сто что ли… или двести живут. Это каторжный поселок, каторжане они бывшие. Пришли в свое время и поселились. И жили только дурными делами. А сейчас, наверное, уже и породнились все — они ж никогда с других деревень людей не принимали. Много их там теперь? Тридцать дворов, да? А раньше, дед нашептывал мне как-то, побольше было. Церковь они не строили никогда; не знаю, кому они молились и молятся…
— Ну, ты знаешь, Валек, кровавая порука крепче попа держит…
Братик медленно и несколько раз кивнул головой, раздумчивый и тихий.
— В другие времена здесь часто люди пропадали, — рассказал кореш, — В большую войну у нас находили зарезанных баб в ограбленных домах: и все на Воров кивали, когда друг с другом говорили; но если милиционеры являлись, замолкали сразу. Власти тогда все равно о чем-то прознали и единственный раз к Ворам военную экспедицию направили. Каких-то мужиков оттуда забрали на фронт, но многие, говорят, попрятались в лесу, как волки. Короче, чуть ли ни одни бабы и были в деревне. Не пожгли их тогда, а надо бы… так и живут теперь.
А в последние годы редко о них вспоминают… Лет семь назад по реке сплавлялась целая семья — вот тогда пропали три человека, так и не нашли. И года три тому — грибники сгинули, тоже втроем. Здесь уверены, что это Воры все. Уверены и молчат. Участковый местный, который меня повязал, — он там ни разу в жизни не был… А, может, и был, черт его знает…
— … А может, это чепуха все, — в тон корешу добавил я, ошалевший от всего этого несусветного рассказа.
— А может быть и так! — неожиданно поддержал меня кореш и даже хлопнул по плечу, вполне дружелюбно. — Я там тоже давно не был, — добавил он и засмеялся хорошо.
Мы вышли покурить, и вокруг была нежная ночь, и комарья мало — в августе его всегда меньше, а то бы нас обескровили в лесу.
На другой день мы побродили с бреденьком, братик с корешом помахали удочками, я повалялся в песке, он воистину, как и заказано было, оказался горячим, белым и нежным.
К вечеру, пожарив свежей рыбки, мы от души напились и много говорили, как я и предполагал, за тюрьму. Вернее, они говорили, а я слушал — но рассказы были забавны, и оттого все мы хохотали до изнеможения, особенно я. О Ворах забыли напрочь — по крайней мере, не вспоминали вслух больше.
Следующим ранним, сырым и полутемным еще утром кореш договорился с соседом и нас на тракторе, за несколько купюр, домчали, терзая кишки, до самой станции. Обнялись с корешком и расстались нежно, но по-мужицки, еще до прихода электрички: трактористу надо было на работу, и так не раньше полдня ему предстояло вернуться.
Станция была неожиданно многолюдна. Поразмыслив, мы вспомнили с братиком, что сегодня понедельник: люд из местных деревень отправлялся в город, немножко подзаработать кто где.
Несколько человек у платформы торговали молочком, ягодой, грибками, яблочками, свежей рыбкой — все это, понятное дело, выставлялось для тех, кто проезжает мимо на электричке из одного города в другой; местных таким добром было не удивить.
— Купим мамке ягод что ли, — предложил братик. — Тут дешево все, наверно.
Мы пошли на яркий запах лесной ягоды и порадовавшись виду ее, поискали глазами продавца, он стоял неподалеку — тот самый дед у которого мы ночевали.
Я признал его по костистым рукам, а братик — по каким-то своим приметам, может, и по запаху.
— А вы здесь, голуби? — обрадовался дед. — А я думаю: куда делись, ушли ни свет ни заря. Постеснялись разбудить нас? Хозяйка встала, щей для вас наварила, пошла будить, а там пусто.
Мы молчали, разглядывая деда. У меня взмокли ладони.
— Ягод, что ли, хотите? — улыбался дед хорошими зубами. — А я и угостить могу. Вот держите, — и он выдал нам кулек бумажный, чуть отекший красным соком.
Я отшатнулся было, но дед ловко подцепил меня, как крюком, костистым пальцем за рукав, притянул к себе, и ягоды в руку вложил.
И с другого лукошка, зацепив одной рукой сразу три яблока, братику выдал.
— Спасибо! — сказал я.
— Бог спасет, Бог спасет, — отозвался дед.
Глаза его были добры и лучисты. В одном собиралась и никак не могла собраться мутная слезинка, словно старику было смертельно жаль чего-то.
— Ну, ты знаешь, Валек, кровавая порука крепче попа держит…
Братик медленно и несколько раз кивнул головой, раздумчивый и тихий.
— В другие времена здесь часто люди пропадали, — рассказал кореш, — В большую войну у нас находили зарезанных баб в ограбленных домах: и все на Воров кивали, когда друг с другом говорили; но если милиционеры являлись, замолкали сразу. Власти тогда все равно о чем-то прознали и единственный раз к Ворам военную экспедицию направили. Каких-то мужиков оттуда забрали на фронт, но многие, говорят, попрятались в лесу, как волки. Короче, чуть ли ни одни бабы и были в деревне. Не пожгли их тогда, а надо бы… так и живут теперь.
А в последние годы редко о них вспоминают… Лет семь назад по реке сплавлялась целая семья — вот тогда пропали три человека, так и не нашли. И года три тому — грибники сгинули, тоже втроем. Здесь уверены, что это Воры все. Уверены и молчат. Участковый местный, который меня повязал, — он там ни разу в жизни не был… А, может, и был, черт его знает…
— … А может, это чепуха все, — в тон корешу добавил я, ошалевший от всего этого несусветного рассказа.
— А может быть и так! — неожиданно поддержал меня кореш и даже хлопнул по плечу, вполне дружелюбно. — Я там тоже давно не был, — добавил он и засмеялся хорошо.
Мы вышли покурить, и вокруг была нежная ночь, и комарья мало — в августе его всегда меньше, а то бы нас обескровили в лесу.
На другой день мы побродили с бреденьком, братик с корешом помахали удочками, я повалялся в песке, он воистину, как и заказано было, оказался горячим, белым и нежным.
К вечеру, пожарив свежей рыбки, мы от души напились и много говорили, как я и предполагал, за тюрьму. Вернее, они говорили, а я слушал — но рассказы были забавны, и оттого все мы хохотали до изнеможения, особенно я. О Ворах забыли напрочь — по крайней мере, не вспоминали вслух больше.
Следующим ранним, сырым и полутемным еще утром кореш договорился с соседом и нас на тракторе, за несколько купюр, домчали, терзая кишки, до самой станции. Обнялись с корешком и расстались нежно, но по-мужицки, еще до прихода электрички: трактористу надо было на работу, и так не раньше полдня ему предстояло вернуться.
Станция была неожиданно многолюдна. Поразмыслив, мы вспомнили с братиком, что сегодня понедельник: люд из местных деревень отправлялся в город, немножко подзаработать кто где.
Несколько человек у платформы торговали молочком, ягодой, грибками, яблочками, свежей рыбкой — все это, понятное дело, выставлялось для тех, кто проезжает мимо на электричке из одного города в другой; местных таким добром было не удивить.
— Купим мамке ягод что ли, — предложил братик. — Тут дешево все, наверно.
Мы пошли на яркий запах лесной ягоды и порадовавшись виду ее, поискали глазами продавца, он стоял неподалеку — тот самый дед у которого мы ночевали.
Я признал его по костистым рукам, а братик — по каким-то своим приметам, может, и по запаху.
— А вы здесь, голуби? — обрадовался дед. — А я думаю: куда делись, ушли ни свет ни заря. Постеснялись разбудить нас? Хозяйка встала, щей для вас наварила, пошла будить, а там пусто.
Мы молчали, разглядывая деда. У меня взмокли ладони.
— Ягод, что ли, хотите? — улыбался дед хорошими зубами. — А я и угостить могу. Вот держите, — и он выдал нам кулек бумажный, чуть отекший красным соком.
Я отшатнулся было, но дед ловко подцепил меня, как крюком, костистым пальцем за рукав, притянул к себе, и ягоды в руку вложил.
И с другого лукошка, зацепив одной рукой сразу три яблока, братику выдал.
— Спасибо! — сказал я.
— Бог спасет, Бог спасет, — отозвался дед.
Глаза его были добры и лучисты. В одном собиралась и никак не могла собраться мутная слезинка, словно старику было смертельно жаль чего-то.
Страница 5 из 6
