Мне хотелось бы выразить свою признательность моему редактору Митчел Иверс, моей жене Энн Стрибер — музе на всю жизнь и моему агенту Сандре Мартин.
427 мин, 1 сек 6131
— Ты же знаешь, я не верю во все эти суеверные басни. Все это чепуха.
— Ну да, так и будем считать.
Он двинулся дальше.
— Курт! — Абдель решительно последовал за ним. — Послушай. Послушай меня. Я тебе скажу, у меня уже был с ней опыт…
— Уже? Раньше меня? — Его смех нельзя было назвать добрым.
— Нет-нет, я не о том. Я хочу сказать, что она… она производит странное впечатление. Более странное, должен сказать тебе, Курт, чем ты можешь себе представить. Она появилась на корабле ниоткуда… из гроба… — Египтянин засмеялся коротким деланным смешком, в котором Курт услышал все суеверия его мира. Затем продолжил: — И ее одежда… Я хочу сказать, ты видел ее? — Конечно, видел.
— Швы не просто великолепны, они микроскопические. Можно ослепнуть, делая такие, — я имею в виду швею. И кожа… это не телячья, Курт. Это что-то… — он замялся. — Не телячья.
— А чья же тогда? — Это, должно быть, нечто экзотическое, — выдавил наконец из себя Абдель.
— Я спрошу у нее, — пообещал, выходя из рубки, Курт.
Он шел по коридору, думая о том, что у него в каюте есть пиво, виски и полно отличных американских сигарет. Интересно, какую музыку она предпочитает и что ей нравится из пищи?
Курт подошел к двери каюты и вставил ключ в замок. Прежде чем войти, он тихонько постучал.
— Лилит?
Ответа не последовало. Он открыл дверь в темную комнату, его первой мыслью было то, что пленница каким-то образом сбежала. На самом деле эта мысль беспокоила его почти весь день. Если уж она действительно захочет проделать такое, то вполне может открыть один из иллюминаторов. И тогда или ее затянет под винт, или она утонет, или ее сожрут акулы — короче, верная смерть.
В каюте пахло жасмином и какими-то экзотическими цветами наподобие гардении. Курт включил свет и едва не вскрикнул: женщина оказалась так близко от него и стояла так неподвижно.
— О! А я уже думал, что ты исчезла.
Улыбка скользнула по ее губам, и она протянула руку к его щеке. От удивления он заговорил по-немецки и думал, что она его не поняла. Но таинственная красавица также ответила на немецком: — Я никуда не исчезала.
— Ого, — он выдавил из себя улыбку. Все происходило совсем не так, как представлялось. — Ты говоришь по-немецки, — пробормотал он, а про себя сказал: «Ну и дурак же ты, Курт, неужели ты не можешь успокоиться?»
— Я говорю по-немецки, — ответила она так четко, как школьница учителю.
— Так, значит, ты немка? Я что-то не могу определить диалект.
— Ты не сможешь определить диалект. Я не немка.
И тут, к своему великому удивлению, Курт понял, что женщина вообще не говорит по-немецки, а просто строит свои ответы из его реплик.
— Тогда ты из Норвегии или Швеции? — Не из Норвегии и не из Швеции.
— Может, пройдем в мою каюту и проведем там вечер? Мы попробуем поймать какую-нибудь программу по спутниковому телевидению, у меня есть хорошее виски, мы отлично проведем время. Я ведь могу тебе помочь. Не очень-то приятно иметь дело со Службой иммиграции и натурализации.
Торжественность в ее взгляде, серьезная невинность черт прелестного лица — других слов не подобрать — все вызывало настоящую дрожь. Эта женщина заставила его испытать чувства, которых он не переживал с тех пор, как был мальчишкой. Тогда Ингеборг Шляйхтер расстегнула его ширинку, а он лежал, прислонившись спиной к стволу дерева. Девушка запустила руку внутрь, и его парализовало от удовольствия, стоило прохладным пальцам коснуться напрягшегося члена. «Что ты ощущаешь?» — спросила она тогда, а Курт думал, что сейчас взорвется.
— Я пойду в твою каюту и проведу с тобой вечер, — сказала Лилит.
Он дотронулся до самой легкой и самой нежной руки на свете и повел женщину по коридору. Она смеялась тихим горловым смехом. Оказавшись у него в каюте, красавица вышла на ее середину и очень грациозно повернулась, демонстрируя себя.
— Я пришла в твою каюту и мы здесь проведем вечер.
— Насколько хорошо ты говоришь по-немецки?
Улыбнувшись, Лилит склонила голову набок. О, как она прекрасна, как невероятно она прекрасна!
— Я говорю по-немецки так же, как и ты.
— Ты запоминаешь то, что я говорю! Это так? — Я запоминаю немецкий из того, что ты говоришь. Это так.
У нее, должно быть, замечательный мозг, как часто бывает у идиотов. Курт где-то читал, что они перемножают в уме по нескольку тысяч и способны на многое тому подобное.
— И на скольких же языках ты говоришь? — Я говорю на всех языках, на которых со мной разговаривают.
— Ну да, так и будем считать.
Он двинулся дальше.
— Курт! — Абдель решительно последовал за ним. — Послушай. Послушай меня. Я тебе скажу, у меня уже был с ней опыт…
— Уже? Раньше меня? — Его смех нельзя было назвать добрым.
— Нет-нет, я не о том. Я хочу сказать, что она… она производит странное впечатление. Более странное, должен сказать тебе, Курт, чем ты можешь себе представить. Она появилась на корабле ниоткуда… из гроба… — Египтянин засмеялся коротким деланным смешком, в котором Курт услышал все суеверия его мира. Затем продолжил: — И ее одежда… Я хочу сказать, ты видел ее? — Конечно, видел.
— Швы не просто великолепны, они микроскопические. Можно ослепнуть, делая такие, — я имею в виду швею. И кожа… это не телячья, Курт. Это что-то… — он замялся. — Не телячья.
— А чья же тогда? — Это, должно быть, нечто экзотическое, — выдавил наконец из себя Абдель.
— Я спрошу у нее, — пообещал, выходя из рубки, Курт.
Он шел по коридору, думая о том, что у него в каюте есть пиво, виски и полно отличных американских сигарет. Интересно, какую музыку она предпочитает и что ей нравится из пищи?
Курт подошел к двери каюты и вставил ключ в замок. Прежде чем войти, он тихонько постучал.
— Лилит?
Ответа не последовало. Он открыл дверь в темную комнату, его первой мыслью было то, что пленница каким-то образом сбежала. На самом деле эта мысль беспокоила его почти весь день. Если уж она действительно захочет проделать такое, то вполне может открыть один из иллюминаторов. И тогда или ее затянет под винт, или она утонет, или ее сожрут акулы — короче, верная смерть.
В каюте пахло жасмином и какими-то экзотическими цветами наподобие гардении. Курт включил свет и едва не вскрикнул: женщина оказалась так близко от него и стояла так неподвижно.
— О! А я уже думал, что ты исчезла.
Улыбка скользнула по ее губам, и она протянула руку к его щеке. От удивления он заговорил по-немецки и думал, что она его не поняла. Но таинственная красавица также ответила на немецком: — Я никуда не исчезала.
— Ого, — он выдавил из себя улыбку. Все происходило совсем не так, как представлялось. — Ты говоришь по-немецки, — пробормотал он, а про себя сказал: «Ну и дурак же ты, Курт, неужели ты не можешь успокоиться?»
— Я говорю по-немецки, — ответила она так четко, как школьница учителю.
— Так, значит, ты немка? Я что-то не могу определить диалект.
— Ты не сможешь определить диалект. Я не немка.
И тут, к своему великому удивлению, Курт понял, что женщина вообще не говорит по-немецки, а просто строит свои ответы из его реплик.
— Тогда ты из Норвегии или Швеции? — Не из Норвегии и не из Швеции.
— Может, пройдем в мою каюту и проведем там вечер? Мы попробуем поймать какую-нибудь программу по спутниковому телевидению, у меня есть хорошее виски, мы отлично проведем время. Я ведь могу тебе помочь. Не очень-то приятно иметь дело со Службой иммиграции и натурализации.
Торжественность в ее взгляде, серьезная невинность черт прелестного лица — других слов не подобрать — все вызывало настоящую дрожь. Эта женщина заставила его испытать чувства, которых он не переживал с тех пор, как был мальчишкой. Тогда Ингеборг Шляйхтер расстегнула его ширинку, а он лежал, прислонившись спиной к стволу дерева. Девушка запустила руку внутрь, и его парализовало от удовольствия, стоило прохладным пальцам коснуться напрягшегося члена. «Что ты ощущаешь?» — спросила она тогда, а Курт думал, что сейчас взорвется.
— Я пойду в твою каюту и проведу с тобой вечер, — сказала Лилит.
Он дотронулся до самой легкой и самой нежной руки на свете и повел женщину по коридору. Она смеялась тихим горловым смехом. Оказавшись у него в каюте, красавица вышла на ее середину и очень грациозно повернулась, демонстрируя себя.
— Я пришла в твою каюту и мы здесь проведем вечер.
— Насколько хорошо ты говоришь по-немецки?
Улыбнувшись, Лилит склонила голову набок. О, как она прекрасна, как невероятно она прекрасна!
— Я говорю по-немецки так же, как и ты.
— Ты запоминаешь то, что я говорю! Это так? — Я запоминаю немецкий из того, что ты говоришь. Это так.
У нее, должно быть, замечательный мозг, как часто бывает у идиотов. Курт где-то читал, что они перемножают в уме по нескольку тысяч и способны на многое тому подобное.
— И на скольких же языках ты говоришь? — Я говорю на всех языках, на которых со мной разговаривают.
Страница 44 из 117
