Коршун камнем упал в траву. Через миг он уже поднимался в небо сжимая в когтях беспомощную добычу. Седой чумак, прозванный за мясистый нос Грушей, провел птицу взглядом, сплюнул и повернулся к спутнику…
12 мин, 6 сек 19683
Нет ничего. И куда теперь с пустыми руками? Разве только в холопы податься или грабежом промышлять.
Прошка скрипнул зубами, проклиная день, когда поддался на уговоры бойкого боярина.
И разбойная жизнь опасна и холопская не мед. Хоть так хоть эдак, а хрен редьки не слаще. Вот добыли бы золотишка да серебра… До ушей донеслось тихое бряцание.
Прошка замер, насторожился, открыл глаза.
Звенело за перегородкой.
Он тихонько поднялся, на носках подошел и осторожно заглянул в отгороженную часть, где обитала старуха.
Та скрючившись на топчане считала золотые монеты и складывала их в огромный кошель.
От увиденного перехватило дыхание, в ушах зашумело.
Это сколько же там золота? Да на такие деньги любой холоп боярином может стать. Земель прикупить, холопов набрать. Дружину свою. Жену найти родовитую.
Дерзкие мысли кружили голову, а разум отказывался верить глазам.
И откуда у старой ведьмы в дикой глуши столько добра? Не шибко-то много у нее постояльцев. Не иначе путников одиноких грабит. Дождется пока уснут и ножом по горлу, а денежку в кошель. А коли сама не справится, так слуга ее Хасан подсобит несчастных угробить. Может потому и пересчитывает скарб карга старая, что уже на его, Прошкины деньги нацелилась?
И ведь сказал же проклятой, что нет ни гроша. Не уж-то не верит? А может она путников татарам да ногайцам в рабство продает? Может уже прикидывает сколько выручит за него?
Не успела страшная мысль угнездиться в голове, как старуха завязал кошель, сунула под тряпье в изголовье и задула свечу.
Прошка стоял, затаившись, и ждал, что же дальше будет делать старая карга. Сама набросится на спящего или позовет слугу на помощь?
Вскоре раздался старушечий храп.
Неужели спит и не задумала коварства? А может притворяется и ждет, пока Хасан татар приведет? А сама лишь сокровища сторожит?
Воспоминание о полном кошеле золотых кругляшей заставило замереть сердце. Во рту пересохло и Прошка облизал губы.
Доброму человеку тех денег хватило бы на всю жизнь, да и детям осталось бы. А проклятая ногайка лишь копит, да считает, а после в землю закопает, что бы никому не досталось. Сгубит сокровище, одним словом. А может умыкнуть кошель, да и деру, пока не явились татары?
Прошка вытер вспотевшие ладони о портки, ухватил половчее нож и осторожно шагнул за перегородку — следовало торопиться, кто знает, когда явится Хасан.
Свет полной луны, что едва пробивался через неплотно закрытые ставни, не мог разогнать тьму, и пришлось приблизиться вплотную к топчану, чтобы разглядеть где и как лежит корчмарка.
С гулко бухающим сердцем Прошка сунул руку в изголовье и нащупал кошель. Миг постоял недвижно, чувствуя, как по спине струится пот, затем осторожно потянул на себя.
Храп старухи прервался.
Прошка замер, живот свело в холодный узел, рука крепче сжала нож.
Карга завозилась на постели, чихнула и вновь захрапела.
Прошка перевел дыхание и вновь потянул к себе сокровище. Вскоре он уже крался к выходу, прижимая к груди увесистый кошель.
До двери оставалось не более двух шагов, когда на ее фоне возник темный силуэт и раздался насмешливый старушечий голос:
— А куда это ты собрался с моим золотом, вор?
У Прошки подогнулись ноги, кошель вдруг стал неподъемным.
И как проклятая карга смела обогнать его? Ведьма, не иначе ведьма! Нужно вырываться или пропала душа его, горемычная.
Старуха тем временем продолжала, недобро сверкая глазами:
— Ты уже пообещал свою душу за мое угощение. Теперь ты мой до скончания века. Отдай золото и ложись спасть!
— Не дождешься, проклятая! — воскликнул Прошка, рванулся вперед и вонзил нож в тощую грудь.
В горле корчмарки булькнуло, глаза закатились и она рухнула на пол бесформенной кучей.
Прошка сунул нож в рот, чувствуя губами тошнотворно вонючую кровь, отпер засов и бросился к воротам.
Они были уже совсем рядом, когда висящий на шесте череп полыхнул багровыми глазницами, прогремел замогильный голос:
— Нет для тебя отсюда хода, вор и душегуб!
Прошкины зубы часто застучали, но он, преодолевая страх, толкнул створки ворот — те не поддавались. Оставалось перебраться через верх, но и забор и ворота, которые вчера едва доставали плеча, теперь тянулись, казалось, до звезд.
Сзади раздался хохот.
Прошка обернулся и взвыл от ужаса: в дверях корчмы стояла убитая им старуха и указывала не него скрюченным пальцем.
— Нет тебе спасенья, душегуб! Пришло время платить за ужин, — прошипела она и воскликнула:
— Хасан, отруби ему голову!
Скрипнула дверь сарая, из темного проема вышла безголовая фигура с огромным топором в руках.
У Прошки волосы встали дыбом, сердце оборвалось, ноги подогнулись.
— Господи, спаси и сохрани! — заорал он не помня себя, хотел побежать, да не мог: ноги словно приросли к земле.
Гулара вновь расхохоталась:
— Ты дважды согрешил в моем доме — небеса тебе не помогут! Ты будешь моим слугой, как и Хасан, до скончания века!
Прошку затрясло.
Кошель упал на землю, нож раскаленным углем жег руку, а неумолимый Хасан неуклонно приближался, замахиваясь топором.
Прошка скрипнул зубами, проклиная день, когда поддался на уговоры бойкого боярина.
И разбойная жизнь опасна и холопская не мед. Хоть так хоть эдак, а хрен редьки не слаще. Вот добыли бы золотишка да серебра… До ушей донеслось тихое бряцание.
Прошка замер, насторожился, открыл глаза.
Звенело за перегородкой.
Он тихонько поднялся, на носках подошел и осторожно заглянул в отгороженную часть, где обитала старуха.
Та скрючившись на топчане считала золотые монеты и складывала их в огромный кошель.
От увиденного перехватило дыхание, в ушах зашумело.
Это сколько же там золота? Да на такие деньги любой холоп боярином может стать. Земель прикупить, холопов набрать. Дружину свою. Жену найти родовитую.
Дерзкие мысли кружили голову, а разум отказывался верить глазам.
И откуда у старой ведьмы в дикой глуши столько добра? Не шибко-то много у нее постояльцев. Не иначе путников одиноких грабит. Дождется пока уснут и ножом по горлу, а денежку в кошель. А коли сама не справится, так слуга ее Хасан подсобит несчастных угробить. Может потому и пересчитывает скарб карга старая, что уже на его, Прошкины деньги нацелилась?
И ведь сказал же проклятой, что нет ни гроша. Не уж-то не верит? А может она путников татарам да ногайцам в рабство продает? Может уже прикидывает сколько выручит за него?
Не успела страшная мысль угнездиться в голове, как старуха завязал кошель, сунула под тряпье в изголовье и задула свечу.
Прошка стоял, затаившись, и ждал, что же дальше будет делать старая карга. Сама набросится на спящего или позовет слугу на помощь?
Вскоре раздался старушечий храп.
Неужели спит и не задумала коварства? А может притворяется и ждет, пока Хасан татар приведет? А сама лишь сокровища сторожит?
Воспоминание о полном кошеле золотых кругляшей заставило замереть сердце. Во рту пересохло и Прошка облизал губы.
Доброму человеку тех денег хватило бы на всю жизнь, да и детям осталось бы. А проклятая ногайка лишь копит, да считает, а после в землю закопает, что бы никому не досталось. Сгубит сокровище, одним словом. А может умыкнуть кошель, да и деру, пока не явились татары?
Прошка вытер вспотевшие ладони о портки, ухватил половчее нож и осторожно шагнул за перегородку — следовало торопиться, кто знает, когда явится Хасан.
Свет полной луны, что едва пробивался через неплотно закрытые ставни, не мог разогнать тьму, и пришлось приблизиться вплотную к топчану, чтобы разглядеть где и как лежит корчмарка.
С гулко бухающим сердцем Прошка сунул руку в изголовье и нащупал кошель. Миг постоял недвижно, чувствуя, как по спине струится пот, затем осторожно потянул на себя.
Храп старухи прервался.
Прошка замер, живот свело в холодный узел, рука крепче сжала нож.
Карга завозилась на постели, чихнула и вновь захрапела.
Прошка перевел дыхание и вновь потянул к себе сокровище. Вскоре он уже крался к выходу, прижимая к груди увесистый кошель.
До двери оставалось не более двух шагов, когда на ее фоне возник темный силуэт и раздался насмешливый старушечий голос:
— А куда это ты собрался с моим золотом, вор?
У Прошки подогнулись ноги, кошель вдруг стал неподъемным.
И как проклятая карга смела обогнать его? Ведьма, не иначе ведьма! Нужно вырываться или пропала душа его, горемычная.
Старуха тем временем продолжала, недобро сверкая глазами:
— Ты уже пообещал свою душу за мое угощение. Теперь ты мой до скончания века. Отдай золото и ложись спасть!
— Не дождешься, проклятая! — воскликнул Прошка, рванулся вперед и вонзил нож в тощую грудь.
В горле корчмарки булькнуло, глаза закатились и она рухнула на пол бесформенной кучей.
Прошка сунул нож в рот, чувствуя губами тошнотворно вонючую кровь, отпер засов и бросился к воротам.
Они были уже совсем рядом, когда висящий на шесте череп полыхнул багровыми глазницами, прогремел замогильный голос:
— Нет для тебя отсюда хода, вор и душегуб!
Прошкины зубы часто застучали, но он, преодолевая страх, толкнул створки ворот — те не поддавались. Оставалось перебраться через верх, но и забор и ворота, которые вчера едва доставали плеча, теперь тянулись, казалось, до звезд.
Сзади раздался хохот.
Прошка обернулся и взвыл от ужаса: в дверях корчмы стояла убитая им старуха и указывала не него скрюченным пальцем.
— Нет тебе спасенья, душегуб! Пришло время платить за ужин, — прошипела она и воскликнула:
— Хасан, отруби ему голову!
Скрипнула дверь сарая, из темного проема вышла безголовая фигура с огромным топором в руках.
У Прошки волосы встали дыбом, сердце оборвалось, ноги подогнулись.
— Господи, спаси и сохрани! — заорал он не помня себя, хотел побежать, да не мог: ноги словно приросли к земле.
Гулара вновь расхохоталась:
— Ты дважды согрешил в моем доме — небеса тебе не помогут! Ты будешь моим слугой, как и Хасан, до скончания века!
Прошку затрясло.
Кошель упал на землю, нож раскаленным углем жег руку, а неумолимый Хасан неуклонно приближался, замахиваясь топором.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 4
