Стражи

Джонас собрался задать вопрос, но обнаружил, что тоже не может шевелить губами. Однако его собеседник, похоже, уловил саму мысль его, потому что в голове тут же прозвучал ответ.

— Это не так. Твоей церкви уже нет. Город поглощен.

«Столица», — подумал Джонас.

— Столица не узнает. С ней работают другие. Почты — нет. Гонцов — нет. Вы — наши.

«Не верю».

— В этом нет нужды. Вера не имеет смысла. Ты видишь, спасать вас никто не спешит.

Джонас ничего не ответил.

— Я мог бы тебя убить. Ты же знаешь, это очень просто. Но ты должен сказать мне сам.

«Сказать что?»

— Кто ты?

Повисла короткая пауза. Голос повторил вопрос. Губы существа не шевелились, однако тембр стал пронзительнее. Внутри головы родился противный звон.

— КТО ТЫ?

Старик схватился за голову. В ту же секунду два Стража-охранника подскочили сзади и одним движением прижали его руки к столу.

Обстановка начала меняться.

Стены зала как будто стали плавиться. Света от узких витражных окон внезапно поубавилось. Это происходило потому, что сами окна поплыли, искривляя свои края, схлопываясь к середине, будто камень превратился в мягкую глину. С хрустом начали лопаться стекла, скручиваемые массой движущихся рам. Колонны и сами стены зала меняли форму. Тут выезжали свежие уступы, там вдвигались обратно ниши, но сквозь стены проступали новые очертания, и в ужасе Джонас признал в этих очертаниях человеческие лица. Они вплывали в узор стен как бы извне, продавливаясь внутрь зала как барельефы, пустые глазницы их были открыты, губы двигались. Нарастал и шум. Это был шорох тысяч камней, говор тысяч голосов, невнятное бормотание, перерастающее в общий рев. Этот звук поднимался, становился громче, возвысился почти до шума водопада и вдруг резко оборвался, будто кто-то задернул занавеску.

Стражи продолжали держать его руки, но не голову. По спине старого клирика, не переставая, стекал липкий пот — неконтролируемый спутник смертельного страха. Джонас судорожно оглядывал зал, не зная, откуда ему еще ждать опасности. В наступившей тишине ощущалось мощное напряжение, и он каким-то образом сообразил, что это не напряжение, а ожидание, и направлено оно прямо на стол. Ожидание того, что скажет существо, сидящее на стуле впереди. Он глянул перед собой.

Настоятель посмотрел вверх, закатив глаза под самые веки, странно повернул голову, вытянул шею, и вдруг продолжил вытягивать ее, жирную и невероятно длинную, полностью вылезая из белого балахона громадной и толстой змеей, головою на исполинской шее, одним движением вывалив на стол десятки футов сальной плоти, изломанной многочисленными перегибами, похожими на суставы. Из этих суставов выскакивали, рывками пробиваясь наружу, кривые и короткие руки, похожие на руки цирковых уродцев. Зрелище было настолько кошмарным, что Джонас даже забыл закричать. Да он и не мог. Рот и связки его были крепко запечатаны.

Все это заняло лишь несколько секунд. «Многоножка» поразительно ловко скользнула к нему, и прямо перед лицом своим увидел Джонас мутные глаза Клауса Почтенного. Рот существа открылся и чудовищно напрягся, словно пытаясь схватить кусок не по размерам, а затем челюсть с хрустом разошлась возле скул и откинулась до упора вниз, впившись разогнутым подбородком в то место, где у существа мог бы располагаться кадык. Ничем не сдерживаемый длинный и странно острый язык вывалился и повис, раскачиваясь, лишь едва не касаясь стола. Передняя, кривая и грязная рука с наростами на пальцах поднесла Образ прямо к лицу Джонаса.

— ПРИМИ ЕГО И СКАЖИ МНЕ КТО ТЫ! — проскрежетало оно откуда-то из своей необъятной середины.

Лица под потолком, на колоннах, в толще стен, начали рыдать. Пустые их глазницы толчками выпускали густую кровь, которая немедленно стала заливать зал и сидящего Джонаса, капая со стола, собираясь в бурые лужи. Звон начал резко усиливаться, заполнил всю голову. Чудовище, не переставая вопить, как будто напряглось и возвысилось над ним, чуть отстранившись. Этой пары секунд старому клирику хватило, чтобы увидеть весь зал целиком. Стражи, что держали его, теперь повторяли гримасу настоятеля — откинутые до горла челюсти, висячие длинные языки, глаза, закатившиеся под потолок. И они тоже плакали кровью, стоя по сторонам его, будто скульптурная группа некоего гротескного фонтана.

Он беззвучно молился, а кровь тысячами струй стекала ему на волосы и за шиворот. Он пытался вырваться, но это были уже отчаянные движения отчаявшегося человека. Руки посинели. Стражи стояли как столбы. Тварь над столом изгибалась, визжала и скакала.

И вдруг ринулась прямо на него.

ЩЕЛЧОК.

Вскочив, он сильно ударился головой. Собственно, его руки освободились так внезапно, что досталось и кистям, которые тут же отсушило о стену. Одновременно заговорило парализованное все это время горло — звук вышел истерическим, полувздох-полувсхлип, когда кричать уже недостает сил, но ударивший в глаза свет подсказал ему, что опасность миновала.