Судьба Пигмалиона

Получив разрешение, он принялся рассматривать их, уделяя особое внимание портретам, хотя я, признаться, считал, что они не слишком мне удаются.

— Кто это? — он с нескрываемым любопытством рассматривал портрет Шерлока Холмса. Я нарисовал его, стремясь как можно точнее следовать рассказам доктора Уотсона: заострённые, благообразные черты лица, прямая осанка, неизменная трубка. Холмса я изобразил сидящим у камина — сосредоточенным, смотрящим на огонь.

— Это… мистер Шерлок Холмс, — внезапно мне стало ещё более неловко. — Вы, должно быть, слышали о нём? Доктор Уотсон писал о его приключениях, был его биографом. Он знаком с самой королевой, он блистателен и находчив, а доктор Уотсон сам был свидетелем тех дел, что довелось распутать мистеру Холмсу.

— Вы любите детективы? — Смит развернулся ко мне всем телом, глаза его заблестели.

— Не знаю, право, не знаю. Просто мистер Холмс… он совершенно необыкновенный, понимаете? В нём деликатность и сила, огонь страстей и холод разума, он невероятен, им невозможно не восхищаться!

— Вы полагаете?

— Я убеждён! Никогда прежде мне и в голову не приходило изображать героев литературных, все мои рисунки сделаны с натуры, и лишь эти наброски — исключение. Признаюсь, слишком велико было искушение, у меня не было даже достаточно времени, чтобы выполнить работу так, как она того заслуживает, и всё же я не мог устоять.

Собеседник мой казался потрясённым. Была ли причиной моя неуместная пылкость или же ему самому доводилось испытывать схожие чувства, а может, и то, и другое, но что-то промелькнуло в его взгляде — та ностальгия по себе самому, какая свойственна людям горячим, сполна вкусившим жизнь и отчаянно тоскующим по ушедшим дням.

— Незнакомый человек, взглянув на ваш рисунок, мог бы предположить, что вы знали мистера Холмса лично. И знаете, мистер Пейдж, думаю, вы очень любите эти рассказы доктора Уотсона. Вы даже не представляете, насколько.

Я моргнул. Смит сбивал меня с толку. Что-то в нём неуловимо настораживало, его простодушие и открытое восхищение смущали, а изучающий взгляд не вязался с тихим голосом. Что-то было неправильно.

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, что бывает, если вопреки сомнениям общества поверить в хорошего, но сбившегося с пути человека? Если помочь ему создать себя нового? — Смит по-птичьи наклонил голову. — Человек этот может на самом деле стать лучше. Он никогда не будет идеален, но, чем больше он будет твердить о собственном душевном уродстве и цинизме, тем больше слова его будут расходиться с делом. Что до вас, вы так глубоко вчитались в рассказы об этом…

— … мистере Холмсе.

— Да, Холмсе, что он стал для вас живым человеком. Ваш рисунок — рисунок с натуры, поверьте мне.

Я не сдержал смешка.

— Не думаю, что редактор оценит мои потуги. Да и у кого хватит смелости опубликовать портрет на основе рассказа? Это же просто чудовищно! Сам мистер Холмс наверняка был бы возмущён такой вольностью.

Губы мистера Смита — тонкие, бледные, какие-то неприспособленные к улыбке — дрогнули.

— Уверен, мистер Холмс был бы в восторге от вашего портрета. Насколько я могу судить по рассказам доктора Уотсона, вы ему чрезвычайно польстили. Кстати, а самого, так сказать, доктора Уотсона вы не изображали?

— О, разумеется, — мне было несказанно приятно обрести, наконец, собеседника, которому всерьёз были интересны мои художества. — Минутку… прошу вас.

Лист бумаги он взял так, словно боялся обжечься. Пару минут он молча рассматривал изображение, и я готов был побиться об заклад, что он заметил каждую мелочь, вплоть до крошечного курка Mk III, вплоть до каждой складки щегольского шейного платка. Без единого слова он вернул мне рисунок, и тут дверь кабинета отворилась.

— Идите, — хрипло произнёс он. — Идите к редактору и покажите ему эти два рисунка.

— Помилуйте, доктор Смит, сейчас ваша очередь!

— Идите. Идите и покажите ему ваши рисунки, мистер Пейдж. Сидни. Прошу вас.

Чувствуя себя ещё большим дураком, чем прежде, и не желая затевать спор из-за мелочи, я двинулся в сторону редакторского кабинета. Кабинет оказался просторным, но настолько задымлённым и захламлённым, что, казалось, в нём не осталось свободного пространства. На столе громоздились кипы бумаг, меж ними — чайный сервиз, а на краю стола, в опасной близости от чернильницы, гордо возвышался графин. Сам редактор оказался низеньким человечком почтенных лет, лысеющим, с клочками совершенно седых волос, которые топорщились за ушами, словно не желали покидать привычное место. На нём был костюм, какие носили лет двадцать назад, и галстук, какие носит сейчас вся молодёжь. Он махнул мне, призывая подойти ближе, при этом не отрывался от желтоватого листка бумаги.

— Отвратительно! — провозгласил он, наконец, и одним движением пришпилил злосчастный листок к столу. — Никакого порядка. Ещё немного, и наши женщины начнут носить брюки и пить джин в кабаках, поверьте мне, мистер?

— Сидни Пейдж.