Фандом: Гарри Поттер. Сумасшествие — всего лишь помутнение утонченного рассудка.
14 мин, 30 сек 8748
— Сириус, ты забыл, что больше не являешься желанным гостем в этом доме?
— Ма? — он обернулся к ней, и она на мгновение умолкла, залюбовавшись сыном. Ее плоть и кровь, так сильно похожий на нее и так горько разочаровавший.
— Я не потерплю магглолюбца у себя в доме! — прошипела она ему в лицо и с садистским удовольствием отметила, как заледенели обычно такие яркие серые глаза, как желваки проступили на скулах, и губы сжались в тонкую полоску.
Сириус брезгливо сбросил ее руку и, выпрямившись, окинул презрительным взглядом.
— Не хочешь меня видеть, мама? — сердце Вальбурги едва ощутимо кольнуло, предчувствуя скорый финал. — Хорошо, я уйду, — спокойно продолжил он, отступая от нее на шаг и пятясь к стене. — Но помни: наступит день, и ты захочешь, чтобы я был рядом, но меня не будет, никого не будет рядом, мама, ни-ко-го. Что тогда ты будешь делать?
— Смеяться над тобой, мальчишка, — внезапно ответила она. — Проваливай, и чтобы я тебя больше не видела. Нет, чтобы мы тебя больше не видели.
Она обернулась за поддержкой к мужу и осеклась — стол был пуст, только едва заметное колебание вина в бокале символизировало, что его кто-то держал в руках еще совсем недавно.
Вальбурга зажмурилась, прижимая ладони к вискам: головная боль, утихнувшая на время, нахлынула вновь.
— Началось… — донёсся шепот и, подняв голову, увидела в холодном зеркальном стекле Сириуса. Моргнув, Вальбурга с жадным любопытством уставилась в призрачные глубины зазеркалья, а в зеркале тем временем отражалась худая ведьма, одетая в зеленое платье, с жемчугами на шее, с седыми волосами… Она приподняла руку — женщина из зеркала повторила жест.
— Это не я… — сорвалось с губ.
— Ты, мама, — ответил новый голос, и теплые руки бережно подняли ее с пола.
— Ты же исчез, Регулус, — прошептали непослушные губы. — Я же не смогла тебя найти…
— Неважно, мама, — улыбался ей младший сын, — сейчас я с тобой.
— Со мной, — повторила она, прислоняясь лбом к его груди. — Мой Регулус…
— Мам, зачем ты прогнала Сириуса?
Она сокрушенно вздохнула, отстраняясь от него, и быстро заговорила, глядя в родные глаза:
— Я не прогоняла его, не этого хотела… Хотела, чтобы он открыл глаза, чтобы понял, кто он и где его место… — сухой всхлип сорвался с ее губ. — Я хотела, чтобы он перестал жить иллюзиями, чтобы наконец-то понял: он — Блэк.
— Для некоторых, мама, иллюзии значат слишком много, — тихо возразил Регулус.
Тонкие руки Вальбурги судорожно сжимали ворот платья, путаясь в нитях ожерелья. Она вновь заговорила, но речь становилась все более путанной, непонятной. Открытые глаза ничего не видели, когда она, шатаясь, шла к гостиной с гобеленом.
— Понять, он должен был понять… — бормотала она, натыкаясь на стены.
Двери гостиной отворились под ее натиском, и она шагнула в темную комнату.
— Lumino …!
Свечи вспыхнули, и комнату затопило ослепительное сияние. Глаза Вальбурги на секунду ослепли от ярчайшей вспышки — столько сил она вложила в простое заклинание, — и она дрожащей рукой вытерла выступившие слезы.
— Вот… здесь, — бормотала она, шаря руками по выцветшему полотну гобелена. — Здесь, видишь? Тут все мы, все!
Пальцы скользнули по обугленным краям, и Вальбурга опустилась на пол.
— Здесь был ты, Сириус… Слышишь меня? — она лихорадочно оглянулась, но за спиной никого не было. — Я не хотела… — шептали непослушные губы. — Я так мечтала о тебе, так ждала тебя…
Седые волосы выпали из прически и разметались по плечам, пальцы нервно сжимали волшебную палочку, грозя сломать, а она, не переставая, говорила, выплескивая накопившееся, и голос то взлетал вверх, то падал до едва различимого шепота. Она говорила, и тени горького прошлого вставали за плечами, тянули истлевшие руки, улыбались безумной улыбкой Беллатрикс, и хохот звоном отражался в ушах.
— Я так тебя любила, Сириус. Больше, чем кого бы то ни было в моей жизни. Я так хотела гордиться тобой… и я гордилась. Гордилась, когда ты сделал первый шаг, когда у тебя, совсем еще малыша, получилось достать коробку со сластями. Я так гордилась, когда пришедшие в гости подруги в один голос умилялись тебе и говорили, что более красивого ребенка не найти. Ты был моим счастьем, смыслом моей жизни, пусть я и не проявляла тех материнских чувств, что ты ждал от меня. Но я так тебя любила. А ты рос, становился независимым, нелюбящим подчиняться чужим приказам и готовым отстаивать свое до конца. И даже эту твою странность я любила…
Вальбурга уронила голову на сложенные руки, но продолжала шептать, не останавливаясь ни на секунду:
— А потом удар за ударом: Гриффиндор, сынок моей тетки Дореи и отрицание своей сущности. Как яро ты протестовал против суждения об ущербности грязнокровок, как отрицал все, что хотела тебе объяснить Беллатрикс…
Она уже не вдумывалась в свои слова, просто говорила, выплескивая боль, и все тянула руки к высокой фигуре сына, замершего у гобелена.
— Ма? — он обернулся к ней, и она на мгновение умолкла, залюбовавшись сыном. Ее плоть и кровь, так сильно похожий на нее и так горько разочаровавший.
— Я не потерплю магглолюбца у себя в доме! — прошипела она ему в лицо и с садистским удовольствием отметила, как заледенели обычно такие яркие серые глаза, как желваки проступили на скулах, и губы сжались в тонкую полоску.
Сириус брезгливо сбросил ее руку и, выпрямившись, окинул презрительным взглядом.
— Не хочешь меня видеть, мама? — сердце Вальбурги едва ощутимо кольнуло, предчувствуя скорый финал. — Хорошо, я уйду, — спокойно продолжил он, отступая от нее на шаг и пятясь к стене. — Но помни: наступит день, и ты захочешь, чтобы я был рядом, но меня не будет, никого не будет рядом, мама, ни-ко-го. Что тогда ты будешь делать?
— Смеяться над тобой, мальчишка, — внезапно ответила она. — Проваливай, и чтобы я тебя больше не видела. Нет, чтобы мы тебя больше не видели.
Она обернулась за поддержкой к мужу и осеклась — стол был пуст, только едва заметное колебание вина в бокале символизировало, что его кто-то держал в руках еще совсем недавно.
Вальбурга зажмурилась, прижимая ладони к вискам: головная боль, утихнувшая на время, нахлынула вновь.
— Началось… — донёсся шепот и, подняв голову, увидела в холодном зеркальном стекле Сириуса. Моргнув, Вальбурга с жадным любопытством уставилась в призрачные глубины зазеркалья, а в зеркале тем временем отражалась худая ведьма, одетая в зеленое платье, с жемчугами на шее, с седыми волосами… Она приподняла руку — женщина из зеркала повторила жест.
— Это не я… — сорвалось с губ.
— Ты, мама, — ответил новый голос, и теплые руки бережно подняли ее с пола.
— Ты же исчез, Регулус, — прошептали непослушные губы. — Я же не смогла тебя найти…
— Неважно, мама, — улыбался ей младший сын, — сейчас я с тобой.
— Со мной, — повторила она, прислоняясь лбом к его груди. — Мой Регулус…
— Мам, зачем ты прогнала Сириуса?
Она сокрушенно вздохнула, отстраняясь от него, и быстро заговорила, глядя в родные глаза:
— Я не прогоняла его, не этого хотела… Хотела, чтобы он открыл глаза, чтобы понял, кто он и где его место… — сухой всхлип сорвался с ее губ. — Я хотела, чтобы он перестал жить иллюзиями, чтобы наконец-то понял: он — Блэк.
— Для некоторых, мама, иллюзии значат слишком много, — тихо возразил Регулус.
Тонкие руки Вальбурги судорожно сжимали ворот платья, путаясь в нитях ожерелья. Она вновь заговорила, но речь становилась все более путанной, непонятной. Открытые глаза ничего не видели, когда она, шатаясь, шла к гостиной с гобеленом.
— Понять, он должен был понять… — бормотала она, натыкаясь на стены.
Двери гостиной отворились под ее натиском, и она шагнула в темную комнату.
— Lumino …!
Свечи вспыхнули, и комнату затопило ослепительное сияние. Глаза Вальбурги на секунду ослепли от ярчайшей вспышки — столько сил она вложила в простое заклинание, — и она дрожащей рукой вытерла выступившие слезы.
— Вот… здесь, — бормотала она, шаря руками по выцветшему полотну гобелена. — Здесь, видишь? Тут все мы, все!
Пальцы скользнули по обугленным краям, и Вальбурга опустилась на пол.
— Здесь был ты, Сириус… Слышишь меня? — она лихорадочно оглянулась, но за спиной никого не было. — Я не хотела… — шептали непослушные губы. — Я так мечтала о тебе, так ждала тебя…
Седые волосы выпали из прически и разметались по плечам, пальцы нервно сжимали волшебную палочку, грозя сломать, а она, не переставая, говорила, выплескивая накопившееся, и голос то взлетал вверх, то падал до едва различимого шепота. Она говорила, и тени горького прошлого вставали за плечами, тянули истлевшие руки, улыбались безумной улыбкой Беллатрикс, и хохот звоном отражался в ушах.
— Я так тебя любила, Сириус. Больше, чем кого бы то ни было в моей жизни. Я так хотела гордиться тобой… и я гордилась. Гордилась, когда ты сделал первый шаг, когда у тебя, совсем еще малыша, получилось достать коробку со сластями. Я так гордилась, когда пришедшие в гости подруги в один голос умилялись тебе и говорили, что более красивого ребенка не найти. Ты был моим счастьем, смыслом моей жизни, пусть я и не проявляла тех материнских чувств, что ты ждал от меня. Но я так тебя любила. А ты рос, становился независимым, нелюбящим подчиняться чужим приказам и готовым отстаивать свое до конца. И даже эту твою странность я любила…
Вальбурга уронила голову на сложенные руки, но продолжала шептать, не останавливаясь ни на секунду:
— А потом удар за ударом: Гриффиндор, сынок моей тетки Дореи и отрицание своей сущности. Как яро ты протестовал против суждения об ущербности грязнокровок, как отрицал все, что хотела тебе объяснить Беллатрикс…
Она уже не вдумывалась в свои слова, просто говорила, выплескивая боль, и все тянула руки к высокой фигуре сына, замершего у гобелена.
Страница 3 из 4
