Свет и цвет

Я ошибалась, Драко, гордость — не единственное, что ты забрал с собой в могилу.

Большая часть моего сердца всегда будет лежать в фамильном склепе, согревая твою холодную пустоту в груди.

Тихий скрип дверных петель разрезает ночную тишину, как раскаленный нож. Босые ступни холодит мрамор, отчего воздух в комнате кажется еще холоднее. Я не знаю, зачем пришла сегодня сюда — в день твоей смерти.

Не знаю, почему спустя столько лет продолжаю приходить сюда раз в год, сидеть напротив пустого холста и ждать, что ты придешь.

Но я проснулась этой ночью и почувствовала — сегодня.

Точно так же, как всегда чувствовала твои дольше-трех-секунд взгляды. Точно так же, как очнулась тогда в больнице и поняла, что потеряла ребенка.

Называй это интуицией, третьим глазом, шестым чувством — чем угодно.

Я открыла глаза за два часа перед рассветом и уже знала, что именно сегодня произойдет.

— У тебя в эту субботу был день рожденья.

Я услышала твой голос и не поверила собственным ушам.

Но ты был тут — на портрете — совсем еще молодой и здоровый. Без синяков под глазами, без вечной усталости во взгляде. Ты смотрел спокойно и тепло, а я не знала, как на это реагировать.

Знаешь, когда чего-то очень ждешь, а потом получаешь, то не испытываешь того восторга, которого должен бы испытать?

Вот и я так же.

— Намекаешь на то, что мне нужно было тебя на него пригласить? — я встаю из кресла и приближаюсь к твоему портрету. За почти пятнадцать лет твой образ успел немного выцвести из моей памяти.

— Мы с тобой не друзья, Грейнджер, — чуть кривишь уголки губ.

— И то правда, — согласно киваю.

— Верхний ящик комода, Грейнджер, запертый на ключ, — через несколько минут говоришь ты и наблюдаешь за тем, как я пытаюсь его открыть. Но ключа нигде не видно, поэтому я только вопросительно вскидываю бровь.

— Медальон, — коротко поясняешь ты.

Инстинктивно прижимаю ладонь к груди. Интересно, откуда ты знаешь, что я все еще ношу его?

— Приложи его к выемке замка.

Делаю, как ты велишь, и тяну на себя ящик.

Понимаю, почему ты не запер его заклинанием — после смерти оно бы утратило свою силу, и любой мог бы его открыть. А вот на замок с таким чудным способом открытия нужно специальное разрешение, которое ты получал не одну неделю, это точно. Но что такого ценного лежит там, что ты настолько заморочился?

Открываю ящик, и дыхание на несколько секунд замирает.

В центре, на деревянном дне, лежит стопка маленьких служебных записочек. Те самые служебные самолетики с глупыми предлогами, что я время от времени присылала тебе.

— Т… ты… — поворачиваюсь к твоему портрету со счастливыми слезами на глазах.

«Ты хранил их все?» — хочу спросить я.

«Ты придумал эту сложную схему с медальонами, чтобы просто сохранить мои записочки?» — хочу спросить я.

«Тебе было важно то, что я была рядом?» — хочу спросить я, но вовремя вспоминаю твою любимую фразу.

Не задавай вопрос, ответ на который тебе не понравится.

— С днем рождения, Гермиона, — ты даришь мне понимающую улыбку, исчезая с первыми лучами рассветного солнца.

Это было первое утро, проведенное в этой комнате после твоей смерти.

Холод, царивший здесь все время, постепенно отступал — его вытесняло радостное потрескивание дров в камине, приятный солнечный свет, льющийся из открытых окон, и запах свежей выпечки. Скорее всего, Молли нашла время, чтобы посетить нас и приготовить пару десятков кексов детям. Сюда частенько наведываются Уизли, зная, что нет компании лучше, чем их бесшабашное семейство.

Я стояла у твоего пустующего портрета и смотрела, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, постепенно заполняли окружающее пространство, наполняли его светом и силой, заглушали темноту ночи и оставляли тревожные сомнения позади.

Я смотрела, как медальон сверкал своим платиновым боком, пуская солнечных зайчиков на стены, и думала о том, что уже пришло время будить детей, что после завтрака нужно сводить старших в парк на прогулку, а после — прополоть грядки с овощами. Что нужно строить теплицы и сажать деревья, писать в Министерство очередное письмо с просьбой увеличить бюджет, оббивать пороги чиновников и зажравшихся бюрократов.

— Мисс Грейнджер! — на пороге моей (твоей) спальни появляется Амалия Бэргс, наша новая нянечка, и с расширенными от ужаса глазами лопочет что-то про «очередной взрыв магии, мисс Грейнджер! Арти снова поджег занавески, мисс!».

Я отвлекаюсь от своих мыслей, следую за Амалией в комнату, где «настоящий погром, мисс! Форменный бедлам!» и где-то на середине пути понимаю, что чей-то солнечный зайчик слепит мне правый глаз. Оглядываюсь, в поисках нарушителя, но никого вокруг не обнаруживая, опускаю взгляд на медальон.

Он висит поверх блузки, сверкая в лучах утреннего солнца своим платиновым боком.