Фандом: Отблески Этерны. Автор еще раз спасает Вернера и проверяет, насколько он живучий.
20 мин, 44 сек 7194
Море он не любил, оно платило ему взаимностью. Море, про которое говорили, что оно отличается непосредственностью и переменчивостью, любило Вальдеса и иже с ним. Как будто неуправляемая и страшная масса воды могла иметь душу и характер!
Шлюпка подлетела особенно высоко и замерла на одну жуткую секунду перед тем, как упасть обратно, и Бермессер не сдержал испуганного крика. Раньше он молчал, даже не пробовал умолять о пощаде, пока его сталкивали в эту посудину, слишком силён был ужас, который его парализовал, но теперь вокруг никого не было, и никто не мог стать свидетелем его позора. Хотя куда уже позорнее…
Ветер усиливался, набежали тёмные облака, начался дождь. Бермессер некоторое время пытался решить, что лучше: отцепиться и в случае чего вывалиться за борт или продолжать трястись от холода. Потом холод победил, и он, корчась, засунул руки под мышки, пытаясь отогреть. Накатывало искушение лечь между скамьями на дно шлюпки, но под ногами уже захлюпала вода, и он отказался от этой идеи.
Время тянулось мучительно. Пытаясь согреть ладони дыханием, Бермессер сжимался в жалкий дрожащий и мокрый комок, который никак не мог быть блистательным графом и адмиралом цур зее. Звёзды в просветах между облаками по-прежнему не собирались показывать ничего путного, словно издевались над ним. Бермессер очень не любил, когда над ним издевались, обидчик в этом случае получал по заслугам. Но звёзды были холодными, парили в своей недосягаемой вышине и, похоже, даже не замечали его. Вся надежда оставалась только на утро. В своём нынешнем положении Бермессер мог думать только о том, что на рассвете он увидит неподалёку паруса какого-то корабля. Это просто обязано было произойти, оставалось только дождаться утра. И разумеется, это будет не его изуродованная и осквернённая «Верная Звезда» и не«Астэра» проклятого Вальдеса. С чего бы им снова столкнуться на безбрежных просторах, когда оба корабля давно разошлись, а его бессмысленно мотает по волнам в этой жалкой скорлупке?
Заскрипев зубами, он схватился за вёсла, понимая, что ещё немного — и шлюпку начнёт разворачивать боком к волне, а это значило неминуемую гибель. Вёсла сначала не желали поддаваться; Бермессер не очень понимал, как правильно грести, и потратил несколько минут на то, чтобы воскресить в памяти слаженные движения матросов. Вёсла были слишком тяжелы для его рук, но вскоре он, пожалуй, даже приноровился.
Волны накатывали одна за другой, шумели, шипели в темноте, ворочались рядом со шлюпкой, словно спины каких-то чудовищных рыб. Через несколько часов Бермессер устал бояться. Он не хотел умирать, но у всякого ужаса должен быть предел. Когда горизонт начал светлеть, он чувствовал только мучительную усталость. Ноги замёрзли так, что он их почти не чувствовал. Кто бы думал, что и летом в Устричном море может быть так холодно. В каюте этого никогда не ощущалось…
Облака откатились куда-то в сторону, созвездия в преддверии рассвета гасли одно за другим, последним сдался Всадник, который долго не хотел таять в западной части неба. Из-за горизонта показался круглый край солнца, похожий на край только что отлитой золотой монеты. Бросив вёсла, Бермессер щурился на него, непроизвольно облизывая искусанные губы. Солнце значило спасение, значило, что он будет жить дальше. Несмотря на то, что вчера умерли те, кому он доверял, он сам будет жить. От этой мысли даже как будто стало немного теплее. По крайней мере, теперь он знал, куда грести. Дриксен была на востоке. Он отогнал от себя подленькую мысль, что за ночь его могло слишком далеко отнести южнее и тогда он наткнётся только на марикьярских головорезов, которые обнаглели, лишив Дриксен Западного флота.
Спину он уже не чувствовал, руки словно жгло огнём. Бермессер мог часами сидеть в засаде на крупного зверя или несколько часов без остановки бежать на лыжах, таща пистолеты и мешок со всем необходимым на охоте, но гребля оказалась для него непосильным занятием, даже когда нужно было выживать. Охота считалась благородным занятием, она вызывала в нём азарт, а сейчас он чувствовал только усталость, боль и отчаяние.
Облака, которые громоздились посередине неба, стали медленно дрейфовать подальше от обжигающих лучей. Вскоре на солнце нельзя было смотреть. Бермессер потёр глаза рукой с белёсым налётом морской соли между пальцами и со взбухшими водянистыми мозолями, а потом внимательно осмотрелся кругом, даже осмелился привстать, когда шлюпка взмывала на очередной гребень. Неспокойное море уже не так пугало его, но все же он едва не упал, пытаясь сохранить равновесие. Несколько минут он смотрел то в одну сторону, то на всякий случай в другую, щурился, снова тёр глаза. Горизонт был пуст.
Шлюпка подлетела особенно высоко и замерла на одну жуткую секунду перед тем, как упасть обратно, и Бермессер не сдержал испуганного крика. Раньше он молчал, даже не пробовал умолять о пощаде, пока его сталкивали в эту посудину, слишком силён был ужас, который его парализовал, но теперь вокруг никого не было, и никто не мог стать свидетелем его позора. Хотя куда уже позорнее…
Ветер усиливался, набежали тёмные облака, начался дождь. Бермессер некоторое время пытался решить, что лучше: отцепиться и в случае чего вывалиться за борт или продолжать трястись от холода. Потом холод победил, и он, корчась, засунул руки под мышки, пытаясь отогреть. Накатывало искушение лечь между скамьями на дно шлюпки, но под ногами уже захлюпала вода, и он отказался от этой идеи.
Время тянулось мучительно. Пытаясь согреть ладони дыханием, Бермессер сжимался в жалкий дрожащий и мокрый комок, который никак не мог быть блистательным графом и адмиралом цур зее. Звёзды в просветах между облаками по-прежнему не собирались показывать ничего путного, словно издевались над ним. Бермессер очень не любил, когда над ним издевались, обидчик в этом случае получал по заслугам. Но звёзды были холодными, парили в своей недосягаемой вышине и, похоже, даже не замечали его. Вся надежда оставалась только на утро. В своём нынешнем положении Бермессер мог думать только о том, что на рассвете он увидит неподалёку паруса какого-то корабля. Это просто обязано было произойти, оставалось только дождаться утра. И разумеется, это будет не его изуродованная и осквернённая «Верная Звезда» и не«Астэра» проклятого Вальдеса. С чего бы им снова столкнуться на безбрежных просторах, когда оба корабля давно разошлись, а его бессмысленно мотает по волнам в этой жалкой скорлупке?
Заскрипев зубами, он схватился за вёсла, понимая, что ещё немного — и шлюпку начнёт разворачивать боком к волне, а это значило неминуемую гибель. Вёсла сначала не желали поддаваться; Бермессер не очень понимал, как правильно грести, и потратил несколько минут на то, чтобы воскресить в памяти слаженные движения матросов. Вёсла были слишком тяжелы для его рук, но вскоре он, пожалуй, даже приноровился.
Волны накатывали одна за другой, шумели, шипели в темноте, ворочались рядом со шлюпкой, словно спины каких-то чудовищных рыб. Через несколько часов Бермессер устал бояться. Он не хотел умирать, но у всякого ужаса должен быть предел. Когда горизонт начал светлеть, он чувствовал только мучительную усталость. Ноги замёрзли так, что он их почти не чувствовал. Кто бы думал, что и летом в Устричном море может быть так холодно. В каюте этого никогда не ощущалось…
Облака откатились куда-то в сторону, созвездия в преддверии рассвета гасли одно за другим, последним сдался Всадник, который долго не хотел таять в западной части неба. Из-за горизонта показался круглый край солнца, похожий на край только что отлитой золотой монеты. Бросив вёсла, Бермессер щурился на него, непроизвольно облизывая искусанные губы. Солнце значило спасение, значило, что он будет жить дальше. Несмотря на то, что вчера умерли те, кому он доверял, он сам будет жить. От этой мысли даже как будто стало немного теплее. По крайней мере, теперь он знал, куда грести. Дриксен была на востоке. Он отогнал от себя подленькую мысль, что за ночь его могло слишком далеко отнести южнее и тогда он наткнётся только на марикьярских головорезов, которые обнаглели, лишив Дриксен Западного флота.
Спину он уже не чувствовал, руки словно жгло огнём. Бермессер мог часами сидеть в засаде на крупного зверя или несколько часов без остановки бежать на лыжах, таща пистолеты и мешок со всем необходимым на охоте, но гребля оказалась для него непосильным занятием, даже когда нужно было выживать. Охота считалась благородным занятием, она вызывала в нём азарт, а сейчас он чувствовал только усталость, боль и отчаяние.
Облака, которые громоздились посередине неба, стали медленно дрейфовать подальше от обжигающих лучей. Вскоре на солнце нельзя было смотреть. Бермессер потёр глаза рукой с белёсым налётом морской соли между пальцами и со взбухшими водянистыми мозолями, а потом внимательно осмотрелся кругом, даже осмелился привстать, когда шлюпка взмывала на очередной гребень. Неспокойное море уже не так пугало его, но все же он едва не упал, пытаясь сохранить равновесие. Несколько минут он смотрел то в одну сторону, то на всякий случай в другую, щурился, снова тёр глаза. Горизонт был пуст.
Страница 3 из 6
