Та, кого окликнули по имени, казалось, не подавала признаков жизни. Неестественно скрючившись в автобусном кресле, светловолосая миловидная девушка не реагировала на происходящее вокруг…
48 мин, 30 сек 17940
— Слезь с меня, бешеная сука! — заорал Дрейк и сделал попытку стряхнуть с себя Пенелопу, но та держалась насмерть. Дрейк осыпал её ударами, от которых плыло перед глазами, но Пен упорно продолжала тянуться ногтями к глазам, таким уязвимым и нежным. Воздух в комнате разорвал надвое дикий крик Дрейка — Пенелопе удалось запустить ногти глубоко в глазницу мужчине. Метаясь, как обезумевший зверь по клетке, Дрейк, превозмогая дичайшую боль в глазнице, отшвырнул Пенелопу к двери. Послышался глухой удар — и голова Пен прочертила вниз кровавую дорожку.
Дрейк взял пистолет и направился к кроватке. Ребёнок уже проснулся — скорее всего, его разбудила потасовка в комнате и дикие крики мужчины, и беспомощно шевелил ручками. Мужчину волнами затопило отвращение к этому созданию. Такие не живут… Плод его наркотических кошмаров, посланник ада, ребёнок без глаз. Дрейк направил дуло пистолета на уродливое дитя. Ребёнок будто почувствовал надвигающуюся смерть, и тихонько всхлипнул.
«Ники», — вспыхнула мысль затухающей кометой в умирающем мозгу Пен. — «Мой малыш плачет. Впервые за этот год».
— Такие, как ты, не живут… считай это моим отцовским подарком, — пальцы мужчины скользнули с курка, но какая-то посторонняя сила отшвырнула его к окну, и он, выстрелив во внезапно возникшее перекошенное лицо Пенелопы, упал, проломив голову о камень в траве. Обезображенное тело Пенелопы легло на него, будто в любовной ласке. Их кровь смешалась вместе, образуя причудливое багровое озеро.
Где-то в доме плакал ребёнок.
Часть II. Песнь приюта.
Глава I.
Я не таким был с детских лет,
Как прочие; открылся свет
Иначе мне; мирских начал
В моих страстях не замечал.
Я из других пределов ждал
Мою печаль; не пробуждал
В душе восторг под общий слог;
В любви всегда был одинок.
Тогда же — в детстве, в ранний миг
Мятежной жизни, — вдруг возник
Из глубины добра и зла
Блеск тайны, что меня прожгла:
Из потока, от истока,
С красных круч горы высокой,
От светила на заре
В золотистом сентябре,
От зарницы озорной,
Пролетевшей надо мной,
Из грозы, под грома стук,
Да из тучи, ставшей вдруг
На лазурных небесах
Демоном в моих глазах.
Эдгар Алан По, «Один»
«Если бы он не был так уродлив, я бы могла встречаться с ним, Мэг».
«Мальчик, безусловно, имеет блестящий ум и удивительные способности, но его лицо»…
«Я слышала, что его мать была наркоманкой и психически неуравновешенной женщиной. Из-за этого этот бедняга так уродлив»…
Голоса. Они преследовали меня повсюду — обрывки разговоров обо мне, сплетни и вздохи сочувствующих — всё это превращалось в единый поток информации и образовывало нечто вроде кривых зеркал в моей голове. Я пытался заглушить их, хотя бы убавить звук на минимум, но всё было тщетно — мой мозг смаковал эти подробности, вызывая в моём сердце бурю эмоций и отчаяние. Отчаяние оттого, что я не могу взглянуть в глаза всем этим людям, которым нравится меня так обсуждать. Я чувствовал себя маленькой серенькой мышкой за стеклом, которую внимательно изучают и записывают все полученные сведения о ней в большую амбарную книгу для опытов.
Для моего небольшого возраста я выгляжу совершенно сознательным и взрослым человеком. Наверное, взросление происходит тогда, когда ребёнок впервые осознал печаль и горести этого мира. Моё взросление началось сразу после того, как меня отдали в приют «Страна щенят», в народе же звучавшая довольно обидно и грубо «Щенковая Страна». Ввиду моей врожденной слепоты я получил возможность развиваться индивидуально, а не с группой моих кровожадных сверстников. Насмешки от низ мне доставались и во внеучебное время, поэтому часы, проведенные со взрослыми и сознательными людьми, которые тактично старались не замечать моего уродства, были для меня настоящем отдыхом.
В настоящее время я нахожусь за основным зданием приюта, на небольшом холме, который среди сирот имеет название Холм Прокаженных — то место, где собираются отвергнутые детским обществом несчастные. Это место считается моим уже восемь лет, и ни один более счастливый отвергнутый ребёнок, нежели чем я, не решается приблизиться к холму. Они боятся меня. Но я боюсь их больше. Ведь у них есть гораздо большее преимущество, чем у меня — они видят, и поэтому у них больше шансов унизить меня.
Я слышу тяжелые шаги. Какой-то ребёнок направляется ко мне — ботинки сминают нежные цветы овсяницы. Мне становится жаль эти цветы — погибнуть от неоправданной жестокости не замечающего этого ребенка.
— Эй, безглазый!
Голос, ломающийся и оттого съезжающий на высокие ноты, принадлежит Мэю Твинстеду, одному из моих главных задир. Я даже не поворачиваю в его сторону головы.
Это разозлит его, и на меня посыпятся побои — но это единственная роскошь, которую я могу позволить себе.
— Я к тебе обращаюсь, убожество!
Дрейк взял пистолет и направился к кроватке. Ребёнок уже проснулся — скорее всего, его разбудила потасовка в комнате и дикие крики мужчины, и беспомощно шевелил ручками. Мужчину волнами затопило отвращение к этому созданию. Такие не живут… Плод его наркотических кошмаров, посланник ада, ребёнок без глаз. Дрейк направил дуло пистолета на уродливое дитя. Ребёнок будто почувствовал надвигающуюся смерть, и тихонько всхлипнул.
«Ники», — вспыхнула мысль затухающей кометой в умирающем мозгу Пен. — «Мой малыш плачет. Впервые за этот год».
— Такие, как ты, не живут… считай это моим отцовским подарком, — пальцы мужчины скользнули с курка, но какая-то посторонняя сила отшвырнула его к окну, и он, выстрелив во внезапно возникшее перекошенное лицо Пенелопы, упал, проломив голову о камень в траве. Обезображенное тело Пенелопы легло на него, будто в любовной ласке. Их кровь смешалась вместе, образуя причудливое багровое озеро.
Где-то в доме плакал ребёнок.
Часть II. Песнь приюта.
Глава I.
Я не таким был с детских лет,
Как прочие; открылся свет
Иначе мне; мирских начал
В моих страстях не замечал.
Я из других пределов ждал
Мою печаль; не пробуждал
В душе восторг под общий слог;
В любви всегда был одинок.
Тогда же — в детстве, в ранний миг
Мятежной жизни, — вдруг возник
Из глубины добра и зла
Блеск тайны, что меня прожгла:
Из потока, от истока,
С красных круч горы высокой,
От светила на заре
В золотистом сентябре,
От зарницы озорной,
Пролетевшей надо мной,
Из грозы, под грома стук,
Да из тучи, ставшей вдруг
На лазурных небесах
Демоном в моих глазах.
Эдгар Алан По, «Один»
«Если бы он не был так уродлив, я бы могла встречаться с ним, Мэг».
«Мальчик, безусловно, имеет блестящий ум и удивительные способности, но его лицо»…
«Я слышала, что его мать была наркоманкой и психически неуравновешенной женщиной. Из-за этого этот бедняга так уродлив»…
Голоса. Они преследовали меня повсюду — обрывки разговоров обо мне, сплетни и вздохи сочувствующих — всё это превращалось в единый поток информации и образовывало нечто вроде кривых зеркал в моей голове. Я пытался заглушить их, хотя бы убавить звук на минимум, но всё было тщетно — мой мозг смаковал эти подробности, вызывая в моём сердце бурю эмоций и отчаяние. Отчаяние оттого, что я не могу взглянуть в глаза всем этим людям, которым нравится меня так обсуждать. Я чувствовал себя маленькой серенькой мышкой за стеклом, которую внимательно изучают и записывают все полученные сведения о ней в большую амбарную книгу для опытов.
Для моего небольшого возраста я выгляжу совершенно сознательным и взрослым человеком. Наверное, взросление происходит тогда, когда ребёнок впервые осознал печаль и горести этого мира. Моё взросление началось сразу после того, как меня отдали в приют «Страна щенят», в народе же звучавшая довольно обидно и грубо «Щенковая Страна». Ввиду моей врожденной слепоты я получил возможность развиваться индивидуально, а не с группой моих кровожадных сверстников. Насмешки от низ мне доставались и во внеучебное время, поэтому часы, проведенные со взрослыми и сознательными людьми, которые тактично старались не замечать моего уродства, были для меня настоящем отдыхом.
В настоящее время я нахожусь за основным зданием приюта, на небольшом холме, который среди сирот имеет название Холм Прокаженных — то место, где собираются отвергнутые детским обществом несчастные. Это место считается моим уже восемь лет, и ни один более счастливый отвергнутый ребёнок, нежели чем я, не решается приблизиться к холму. Они боятся меня. Но я боюсь их больше. Ведь у них есть гораздо большее преимущество, чем у меня — они видят, и поэтому у них больше шансов унизить меня.
Я слышу тяжелые шаги. Какой-то ребёнок направляется ко мне — ботинки сминают нежные цветы овсяницы. Мне становится жаль эти цветы — погибнуть от неоправданной жестокости не замечающего этого ребенка.
— Эй, безглазый!
Голос, ломающийся и оттого съезжающий на высокие ноты, принадлежит Мэю Твинстеду, одному из моих главных задир. Я даже не поворачиваю в его сторону головы.
Это разозлит его, и на меня посыпятся побои — но это единственная роскошь, которую я могу позволить себе.
— Я к тебе обращаюсь, убожество!
Страница 6 из 14
