Ждать отправления поезда пришлось долго. В этом утомительном ожидании я, кажется, прочитал все газеты, которые купил в ближайшем киоске, на вокзале. И когда он наконец тронулся, то почувствовал на некоторое время какое-то облегчение.
36 мин, 4 сек 7133
Попутчик внезапно замолчал, задумался, и, наверное, атмосфера той встречи с картиной проносилась вновь и подробно в его памяти. Он был там, на выставке. Немного сморщил лоб, оттого, возможно, ещё ярче заиграли свет и тени того события. А дождь как шёл, так и шёл, скрывая завесой своей всё меняющийся ландшафт. Но бледные и чёрные тона не тяготили больше своим мрачным ореолом. Я был весь внимание. А он, возможно, перебрав до мельчайших деталей все оттенки, чувственные восприятия вот той встречи с картиной, продолжил дальше:
— Понимаете. Я говорил, что мельком запомнил какие-то деревья. Так вот… Это был то ли сад, то ли парк. Деревья, сирень, акации, цветы. Аллея. Широкая аллея. Сам фон картины был как граница бледного заката и тёмных фиолетовых сумерек. И там, в глубине этого сада ли, парка ли, посреди аллеи вырисовывался какой-то женский силуэт. Нужно было внимательно приглядеться к ней, к лицу её, что я и сделал, как и все остальные. Но… Неужели… Что-то ударило в меня, и сердце забилось очень сильно. И было отчего! Если для всех посетителей в этом силуэте проявлялась незнакомка, таинственная незнакомка, то только не для меня. Это была она, и только она. Значит, её он рисовал, писал тогда. А потом, скорее всего, и смотрел на неё, и пил. И вот теперь, через столько лет, родственник решил выставить его картины вместе с этой. Но ведь было в самой картине что-то. Уж заурядной её никак нельзя было назвать. И в этом убеждал такой интерес посетителей, столпившихся именно возле неё. И я как все вглядывался в этот то ли сад, то ли парк, и, конечно, в знакомый лишь только для меня силуэт и её лицо. Она была такой, какой была незадолго до смерти. Взглянул в глаза её. И мне показалось… Не знаю, как сказать. Она смотрела на меня, и только на меня, как будто нашла меня, увидела меня среди всех остальных посетителей. И будто она хотела что-то спросить. Это были живые глаза. Понимаете! Живые! Не просто кусок материи холста. Они сверкнули. И посмотрели на меня пронзительно. Мне стало как-то не по себе. Не знаю, но я тогда отвернулся непроизвольно. И почему-то поспешил на выход. Внутри что-то клокотало. Сердце билось прерывисто, неспокойно, волнующе. Такого со мной не бывало никогда.
Вновь монотонный стук колёс господствовал в замкнутом пространстве вагона. Погода была всё такой же. И ничто не напоминало о каком-то изменении её. И опять призадумался попутчик, опять водоворот давно ушедших дней заворошил его память. И он выливал всё это, накопившееся изнутри в виде этого рассказа. И этим слушателем, внимательным, может, пытающимся понять, вникнуть в его переживания, был я, весь вовлеченный в его рассуждения. Наконец, быть может, выстроив русло дальнейшего рассказа, а, может, и просто память повела его дальше, но он продолжил:
— Понимаете. Я говорил, что мельком запомнил какие-то деревья. Так вот… Это был то ли сад, то ли парк. Деревья, сирень, акации, цветы. Аллея. Широкая аллея. Сам фон картины был как граница бледного заката и тёмных фиолетовых сумерек. И там, в глубине этого сада ли, парка ли, посреди аллеи вырисовывался какой-то женский силуэт. Нужно было внимательно приглядеться к ней, к лицу её, что я и сделал, как и все остальные. Но… Неужели… Что-то ударило в меня, и сердце забилось очень сильно. И было отчего! Если для всех посетителей в этом силуэте проявлялась незнакомка, таинственная незнакомка, то только не для меня. Это была она, и только она. Значит, её он рисовал, писал тогда. А потом, скорее всего, и смотрел на неё, и пил. И вот теперь, через столько лет, родственник решил выставить его картины вместе с этой. Но ведь было в самой картине что-то. Уж заурядной её никак нельзя было назвать. И в этом убеждал такой интерес посетителей, столпившихся именно возле неё. И я как все вглядывался в этот то ли сад, то ли парк, и, конечно, в знакомый лишь только для меня силуэт и её лицо. Она была такой, какой была незадолго до смерти. Взглянул в глаза её. И мне показалось… Не знаю, как сказать. Она смотрела на меня, и только на меня, как будто нашла меня, увидела меня среди всех остальных посетителей. И будто она хотела что-то спросить. Это были живые глаза. Понимаете! Живые! Не просто кусок материи холста. Они сверкнули. И посмотрели на меня пронзительно. Мне стало как-то не по себе. Не знаю, но я тогда отвернулся непроизвольно. И почему-то поспешил на выход. Внутри что-то клокотало. Сердце билось прерывисто, неспокойно, волнующе. Такого со мной не бывало никогда.
Вновь монотонный стук колёс господствовал в замкнутом пространстве вагона. Погода была всё такой же. И ничто не напоминало о каком-то изменении её. И опять призадумался попутчик, опять водоворот давно ушедших дней заворошил его память. И он выливал всё это, накопившееся изнутри в виде этого рассказа. И этим слушателем, внимательным, может, пытающимся понять, вникнуть в его переживания, был я, весь вовлеченный в его рассуждения. Наконец, быть может, выстроив русло дальнейшего рассказа, а, может, и просто память повела его дальше, но он продолжил:
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 8 из 11
