Те, кто охотится в ночи

— Кто? — Та, кому это принадлежало. Они все придут сюда за своими черепами, ребрами, фалангами пальцев, даже за маленькими ушными косточками — не больше камушка в перстне. Вострубит труба — и они начнут искать себя, искать то, что от них осталось. А потом поднимутся по лестнице — каждый со своим прахом. Все, кроме меня.

Что-то сместилось во мраке. У Эшера шевельнулись волосы, когда он увидел, как в каком-нибудь ярде от него тени сложились в подобие человеческой фигуры. Он почувствовал, как рядом вздрогнул дон Симон — несмотря на свое сверхъестественно острое зрение, он тоже прозрел лишь теперь.

Голос снова шепнул на латыни: — Все, кроме меня.

То, что было надето на незнакомце, когда-то называлось монашеской рясой; истлевшая, расползающаяся дырами, она, видно, была немногим моложе лежащих вокруг костей. Владелец ее старчески горбился, ежась, словно от холода; в изможденной ссохшейся плоти сияющие глаза казались огромными — зеленые, как полярный лед. Хрупкие детские челюсти были вооружены невиданно длинными и острыми клыками. Лохмотья рясы не закрывали горла, и Эшер мог разглядеть на груди вампира черное от времени и грязи распятие.

Трясущаяся рука, больше похожая на птичью лапу, указала на дона Симона; ногти были длинные, обломанные.

— Мы услышим трубный глас, — шепнул вампир, — но нам некуда будет идти, тебе и мне. Мы останемся невоскресшими, несудимыми, одинокими; все другие уйдут… Куда? Этого мы так и не узнаем… Может быть, они замолвят за меня словечко, они ведь должны понять, зачем я делаю это, они умолят…

Дон Симон выглядел смущенным, но Эшер спросил: — Замолвят — перед Божьим престолом?

Старый вампир устремил на него жаждущие мерцающие зеленым светом глаза.

— Я делал все, что мог.

— Как твое имя? — спросил Исидро, переходя на грубую средневековую латынь с сильным испанским акцентом.

— Антоний, — шепнул вампир. — Брат Антоний из ордена миноритов. Я украл это… — Он коснулся своего черного облачения, и ветхий лоскут остался у него в руке. — Украл у бенедиктинца на рю Сен-Жак, украл и убил ее владельца. Мне пришлось это сделать. Здесь сыро. Вещи портятся быстро. Я не мог выйти и предстать нагим перед Богом и людьми. Мне пришлось убить… Ты понимаешь, что мне ПРИШЛОСЬ это сделать?

Внезапно он оказался рядом с Эшером (причем не возникло ни чувства разрыва времени, ни провала в восприятии!); касание тонких пальчиков было подобно прикосновению колючих лапок насекомого. Глядя в его лицо, Эшер внезапно обнаружил, что брат Антоний выглядит не старше дона Симона и многих иных вампиров. Лишь старческая поза да белизна падающих на сгорбленные плечи волос создавали впечатление крайней дряхлости.

— Чтобы сохранить собственную жизнь? — спросил Эшер.

Пальцы брата Антония все бродили по его руке, то ли прощупывая кости, то ли пытаясь согреться живой кровью. Другой рукой монах держал Эшера за мизинец, и ясно было, что вырвать его из этих хрупких пальцев так же невозможно, как если бы мизинец был замурован в цемент.

— Я не питался… должным образом… месяцами, — обеспокоено шепнул вампир. — Крысы… лошадь… птенцы. Я чувствую, как поддается мой разум, чувства теряют остроту. Я пробовал… Я пробовал снова и снова. Но каждый раз мне становилось страшно. Если я не буду питаться как должно, если не буду пить людскую кровь, я отупею, я стану медленно двигаться. Я не могу этого допустить. После всех этих лет, после всех смертей, после бегства от Страшного Суда… И каждая взятая мною жизнь — вопиет, с каждой смертью счет растет. Их много, слишком много, я их считаю. Но голод сводит меня с ума. И я никогда не буду прощен.

— Одно из основных положений веры, — медленно проговорил Эшер, — в том, что нет такого греха, которого бы Господь не мог простить, если грешник раскаялся полностью.

— Я не могу полностью раскаяться, — прошептал брат Антоний. — Я питаюсь и буду питаться. Я крепче тех, что охотились за мной… Но голод сводит меня с ума. Ужас, ждущий меня по ту сторону смерти, — я не вынесу его. Может быть, если я помогу тем, кто придет сюда, чтобы им было легче искать… Должны же они попросить обо мне! Они должны! Должны. — Он подтянул Эшера поближе; обдало запахом тления; ряса была ломкой от старой засохшей крови. Брат Антоний кивнул в сторону неподвижного дона Симо-на. — Когда он убьет тебя, — шепнул монах, — ты попросишь обо мне? — Если ты ответишь на три моих вопроса, — сказал Эшер, сознательно входя в колею легенд, с которыми древний вампир был несомненно знаком, и судорожно соображая, как разделить все, его интересующее, на три части, да еще и изложить все это связно и по-латыни. Слава богу, что они говорили на церковной латыни, которая, в принципе, не труднее французского. «Будь это классическая латынь, — машинально подумал Эшер, — беседа бы не состоялась вообще»