Тематики

— Матвей, я — Сергей, — пояснил сонным голосом динамик. — Крис просил передать, что ты мерзавец и он желает тебе гореть в аду, но ты можешь продиктовать мне имя твоего парня. Я займусь.

Матвей широко улыбнулся — остались в городе еще светлые умы. Он торопливо пересказал информацию, не касаясь деталей, и намекнул, что искать стоит в списках скорой.

Перезвонил Сергей через полчаса и спокойным голосом выдал:

— Игнатьев Глеб Кириллович, шестнадцать лет, пять лет учился в Штатах, вернулся вчера рейсом из Кеннеди в Шереметьево, в половине первого, взял такси, доехал до дома, заказывал пиццу с салями, вечером выходил в ларек, поздоровался с соседкой по лестничной клетке, в одиннадцать вечера его увезла скорая. Что-то еще интересует? Вес, любимый предмет в школе?

Матвей смотрел вперед, на дорогу, но не видел ничего, кроме цифры, накрепко отпечатавшейся в мозгу: 16. Шестнадцать лет. Глеб, прямым рейсом из Штатов, наверняка, навестить родню, успел поесть пиццу, а потом…

— Тормози! — скомандовал Матвей, а когда Ауди замерла на обочине, распахнул дверь, и его стошнило. Хорошо, что не успел позавтракать.

— Шеф, может в больницу? — спросил водитель.

— Да, в больницу, — кивнул Матвей, усевшись на место. — Сережа, в какой он?

Сергей продиктовал адрес, номер палаты и фамилию дежурного.

— Спасибо, Сереж, я вечером Крису позвоню, про деньги поговорим, ладно?

— Нет проблем, — беззаботно отозвался Сергей. — Удачи.

Матвей представил себе, сколько подобных вопросов сваливается на неизвестного Сергея, раз он так спокойно рассказал про мальчика, явившегося из Штатов прямиком в ад.

— Желудок прихватило? — со знанием дела спросил водитель.

— Нет, — нахмурился Матвей. — Совесть.

2. Совесть

Прихватившая совесть довела Матвея до палаты и он замер перед дверью, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот, там он, — обеспокоенно щебетала сестричка, указывая на дверь. Теребила рукой взятку в кармане, мечтая поскорей избавиться. Застанут с бабками — прощай, работа.

— Все-все, спасибо, я разберусь, — отмахнулся Матвей. — Не маячьте, пожалуйста.

Сестричка упорхнула, оставив после себя ни с чем не сравнимый след отечественных духов, Матвей тут же пожалел, что не сунул больше. Отвезли Глеба Кирилловича в обычную отечественную больничку, где с девяностых давно перестали обращать внимание на упавших с лестницы граждан без ногтей и записывали следы от кастетов мелкими бытовыми травмами. Палату, впрочем, выделили сносную — со слов сестрички, Глеб Кириллович находился в ней один, и ему оплатили лечение аж на месяц.

— Аттракцион невиданной щедрости, мать его, — фыркнул своим мыслям Матвей, продолжая топтаться возле двери. Он уже собрался развернуться и уйти, когда старенькая фанерная перегородка отодвинулась, пропустив худощавого паренька. Матвею даже не пришлось напрягать память — Глеб Кириллович был так похож на отца, что даже за слоем синяков и царапин в нем отчетливо угадывалась игнатьевская кровь.

— П-пропустите, — заплетающимся языком скомандовал Глеб. Матвей торопливо отошел, наблюдая за тем, как пациент, вооружившись капельницей, пошлепал по коридору, очевидно, в направлении уборной. Во всяком случае, он шел настолько уверенно, насколько позволял хитроумный аппарат, больничные бумажные тапочки и сорочка местного производства из пары кусков убогой ткани — у него точно была какая-то цель.

Матвею стало так тошно, что он едва не устремился следом — забивать кабинку. Но на сей раз сдержаться было уже проще. Дважды на одни грабли Матвей не наступал никогда — проглотил злосчастный комок и сжал зубы посильней. Тошнота отступила.

Глеб уверенно тащился по коридору, и скорее всего достиг бы цели, если б не напоролся возле поворота на врача.

— Молодой человек, вы куда! — завопил доктор, хватая аппарат и Глеба одновременно. Смешная тачанка с физраствором на крючке задребезжала на все отделение. — Марш в палату.

— Мне по большому, — сквозь зубы прошептал Глеб, но эхо выдало его секрет всем желающим.

— Идите-идите, там все есть! Судно сестра поменяет! — сердился доктор.

— Я бы быстро, — настаивал Глеб.

Матвей готов был поклясться, что еще немного, и Глеб бросится на врача со своей смешной тачанкой наперевес, отвешивая тумаки за поруганную гордость. Но Глеб внял гласу разума, позволил проводить себя в палату и мельком глянул на странного свидетеля его позора — заплывшие глаза смотрели зло и внимательно.