Фандом: Ориджиналы. Почему сеньор де Сольеро не любит «Любовный напиток» Доницетти?
14 мин, 5 сек 17467
Он не вышел поклониться. Адина, Дулькамара и все прочие поняли его и оставили в покое. Хосе почти бегом, на ходу стаскивая с себя парик и вытирая с лица грим прямо платком, сошел вниз, в гардеробную, накинул пальто, зачем-то скрупулезно застегнулся на все пуговицы, тщательно надел берет, поймал такси и через час уже был в самолете. Хуан поймет. Осиротевший, он не может оставаться в Милане, когда Патрисия, тетушка Плинг и Эмилия… Стоп! Эмилия! Бедная девочка… Она так любила бабушку… Как ей, верно, тяжело… Он тем более должен сейчас быть там!
Через два часа под проливным дождем он сходил с трапа. Хуан, умная голова, позвонил кому-то, и Хосе уже ждали. Машина проехала по городу, выехала за его пределы и понеслась по шоссе навстречу запаху гари и ошметкам копоти, все еще летавшим в воздухе. Участок матери, на который они так любовно копили, который он, Хосе, ездил осматривать лично, на котором не было найдено ни одного осколка стекла, ни одной ржавой железяки, был безнадежно испорчен. Повсюду виднелись следы огня. Выжженная клумба тюльпанов, так горячо любимых матерью, пестрела щепками, отлетевшими, когда сломали несущую балку. Дом находился в совершеннейшей негодности; когда-то белые стены, уцелевшие кое-где, были покрыты сажей. В саду, сейчас пустынном, стояли останки их столика, за которым Хосе одиннадцать лет делал уроки. Он помнил каждую трещинку в его столешнице, каждое пятно чернил… А теперь этого всего нет.
Под обезображенной вишней он обнаружил игрушечного мишку с наполовину оторванной головой. Из раны — он не мог сказать «дыры» — клочьями лезла набивка, а по краям торчали нитки. Рядом на боку валялась кроватка, заправленная по всем правилам: простынка, одеяльце, подушка, покрывало. Он помнил эту кроватку: ею играла Патрисия. А белье из старой простыни сшила Лидия. Он нагнулся, поднял мишку и бережно положил его в колыбельку, перевернув ее, поправил белье, укрыл одеяльцем до шейки, стараясь, чтобы оно укрывало эту страшную рану. Это был мишка дочери, и он не мог и думать о том, чтобы игрушка вынуждена была лежать под дождем.
Он подошел к дому. Дверь сгорела, и коридор, всегда такой светлый, выглядел жутким, как в детстве, когда в каждом углу тебе мерещится чудовище. Он, как во сне, попытался нащупать ручку. И рассмеялся собственной наивности. Этот смех прозвучал дико в пустом саду. Хосе твердым шагом прошел в гостиную, механически дернул веревку от выключателя. Светлее не стало. Все было залито водой: пожарные постарались на славу. Вот лежит синяя перчатка — санитары уже уехали, и кто-то забыл. Здесь он не найдет ничего. Певец шагнул дальше и, пошатнувшись, медленно опустился на колени. На тумбочке около кровати стояла та самая фотография, которой мать так дорожила: они все вчетвером — чета де Сольеро и дети — в Барселоне. Кто-то сделал этот снимок и предложил им взять. Не за деньги — просто так. Отца давно нет в живых, и Хосе понимал, почему она бросилась за фотографией. Странно, что бумага уцелела… Он протянул трясущуюся руку и взял рамку. Стекло было мокрым, но внутрь вода не просочилась. Слава Богу…
Выйдя из дома, он сразу же направился в противоположный конец сада, где не росли деревья, а земля считалась отведенной под огород, которого у них никогда не было. Он не прогадал: там были люди. Привезшие его стояли в сторонке, а все остальные суетились вокруг носилок, на которых лежало нечто длинное, похожее на тело… А где же…
— Папа!
Шестилетняя Эмилия вырвалась из рук тетки, приехавшей из Мадрида на звонок Норы, и помчалась к отцу, захлебываясь слезами. Хосе мужественно проглотил комок, поступивший к горлу, и подхватил ее на руки. Она уткнулась ему в шею носиком и зарыдала в голос. Тенор, осторожно ступая, подошел к женщинам.
— Р-рады вас видеть, маэстро, — пролепетала тетушка Плинг, доставая платок и шмыгая носом. — Произошло замыкание. Мы с Эмилией были рядом с дверью и успели выскочить. А ваша мать… Она почти добежала, а потом вспомнила о фотографии и…
— Вот эта фотография, — Хосе протянул Патрисии рамку, удерживая Милли свободной рукой. — Она не могла ее оставить. Для нее это было равносильно тому, что она оставит папу умирать второй раз. В огне. Это намного страшнее, чем в собственной постели.
— Ты-то знаешь! — неловко пошутила сестра и осеклась. — Хочешь, я возьму ее?
Он покачал головой, поудобнее перехватывая Эмилию. Женщины понимающе кивнули, переглянулись и медленно отошли к носилкам. Хосе отвернулся, чтобы не видеть, как они откидывают брезент, но потом сообразил, что тогда это наблюдает девочка. И он встал лицом к смерти, смотря в небо, где, он был уверен, летала сейчас душа матери. Он стоял на пожарище, держа на руках дочь, и дождевые капли текли по его лицу, перемешиваясь со слезами.
Природа тоже плакала по усопшей. Но после грозы всегда появляется радуга.
Через два часа под проливным дождем он сходил с трапа. Хуан, умная голова, позвонил кому-то, и Хосе уже ждали. Машина проехала по городу, выехала за его пределы и понеслась по шоссе навстречу запаху гари и ошметкам копоти, все еще летавшим в воздухе. Участок матери, на который они так любовно копили, который он, Хосе, ездил осматривать лично, на котором не было найдено ни одного осколка стекла, ни одной ржавой железяки, был безнадежно испорчен. Повсюду виднелись следы огня. Выжженная клумба тюльпанов, так горячо любимых матерью, пестрела щепками, отлетевшими, когда сломали несущую балку. Дом находился в совершеннейшей негодности; когда-то белые стены, уцелевшие кое-где, были покрыты сажей. В саду, сейчас пустынном, стояли останки их столика, за которым Хосе одиннадцать лет делал уроки. Он помнил каждую трещинку в его столешнице, каждое пятно чернил… А теперь этого всего нет.
Под обезображенной вишней он обнаружил игрушечного мишку с наполовину оторванной головой. Из раны — он не мог сказать «дыры» — клочьями лезла набивка, а по краям торчали нитки. Рядом на боку валялась кроватка, заправленная по всем правилам: простынка, одеяльце, подушка, покрывало. Он помнил эту кроватку: ею играла Патрисия. А белье из старой простыни сшила Лидия. Он нагнулся, поднял мишку и бережно положил его в колыбельку, перевернув ее, поправил белье, укрыл одеяльцем до шейки, стараясь, чтобы оно укрывало эту страшную рану. Это был мишка дочери, и он не мог и думать о том, чтобы игрушка вынуждена была лежать под дождем.
Он подошел к дому. Дверь сгорела, и коридор, всегда такой светлый, выглядел жутким, как в детстве, когда в каждом углу тебе мерещится чудовище. Он, как во сне, попытался нащупать ручку. И рассмеялся собственной наивности. Этот смех прозвучал дико в пустом саду. Хосе твердым шагом прошел в гостиную, механически дернул веревку от выключателя. Светлее не стало. Все было залито водой: пожарные постарались на славу. Вот лежит синяя перчатка — санитары уже уехали, и кто-то забыл. Здесь он не найдет ничего. Певец шагнул дальше и, пошатнувшись, медленно опустился на колени. На тумбочке около кровати стояла та самая фотография, которой мать так дорожила: они все вчетвером — чета де Сольеро и дети — в Барселоне. Кто-то сделал этот снимок и предложил им взять. Не за деньги — просто так. Отца давно нет в живых, и Хосе понимал, почему она бросилась за фотографией. Странно, что бумага уцелела… Он протянул трясущуюся руку и взял рамку. Стекло было мокрым, но внутрь вода не просочилась. Слава Богу…
Выйдя из дома, он сразу же направился в противоположный конец сада, где не росли деревья, а земля считалась отведенной под огород, которого у них никогда не было. Он не прогадал: там были люди. Привезшие его стояли в сторонке, а все остальные суетились вокруг носилок, на которых лежало нечто длинное, похожее на тело… А где же…
— Папа!
Шестилетняя Эмилия вырвалась из рук тетки, приехавшей из Мадрида на звонок Норы, и помчалась к отцу, захлебываясь слезами. Хосе мужественно проглотил комок, поступивший к горлу, и подхватил ее на руки. Она уткнулась ему в шею носиком и зарыдала в голос. Тенор, осторожно ступая, подошел к женщинам.
— Р-рады вас видеть, маэстро, — пролепетала тетушка Плинг, доставая платок и шмыгая носом. — Произошло замыкание. Мы с Эмилией были рядом с дверью и успели выскочить. А ваша мать… Она почти добежала, а потом вспомнила о фотографии и…
— Вот эта фотография, — Хосе протянул Патрисии рамку, удерживая Милли свободной рукой. — Она не могла ее оставить. Для нее это было равносильно тому, что она оставит папу умирать второй раз. В огне. Это намного страшнее, чем в собственной постели.
— Ты-то знаешь! — неловко пошутила сестра и осеклась. — Хочешь, я возьму ее?
Он покачал головой, поудобнее перехватывая Эмилию. Женщины понимающе кивнули, переглянулись и медленно отошли к носилкам. Хосе отвернулся, чтобы не видеть, как они откидывают брезент, но потом сообразил, что тогда это наблюдает девочка. И он встал лицом к смерти, смотря в небо, где, он был уверен, летала сейчас душа матери. Он стоял на пожарище, держа на руках дочь, и дождевые капли текли по его лицу, перемешиваясь со слезами.
Природа тоже плакала по усопшей. Но после грозы всегда появляется радуга.
Страница 4 из 4
