Тьма языческая

Вы вскакиваете с ложа, кричите. Но голос, вырвавшись, резко затихает: горло наполняет ком, а в груди всё сжимается из-за царящего в спальне холода. По плечам бегут мурашки, которые отрезвляют, заставляют искать выход, думать. В эту же секунду вы понимаете, что уже где-то видели Гостью. Она была в длинной фате из опалённых волос, прикрывающих нагое, мёртвое тело. При мысли о трупной коже в вашей памяти всплывают доски такого же цвета. Гнилые, покрытые трещинами и плесенью, они стоят в вашем воображении. И вы, ещё не вырвавшись из пут этого сна, оказываетесь заложником другого. Чувствуете, что стоите по колени в размякшей, холодной земле, видите собственные руки, которые скребут по доскам, сбитым в крышку гроба. И ощущаете знакомый, влажный смрад. Он проникает вам в ноздри, просачивается в горло, вызывая рвотный рефлекс.

Борясь с подступающей рвотой, вы пытаетесь выбраться из могилы. Осматриваетесь вокруг, ища выход, но взгляд нарывается лишь на клочки бумаги, покрытые пеплом и землей. От них пахнет чем-то кислым, металлическим. Запах усиливает подступающую рвоту. Вы закрываете нос. Но с отвращением понимаете, что испачкали пальцы в липкой, холодной гуще. Когда ваша рука одёргивается, на ней оказывается свежая кровь.

Вы пытаетесь закричать, но не можете, так как зубы сжались из-за жжения в исколотых пальцах. Помимо ран, на них видны следы ржавчины. Вы не можете понять, что она делает в земле. Но тут же замечаете, что гробовые доски забиты гвоздями. Их шляпок не видно, потому что металл забит изнутри гроба, острыми концами наружу. Словно здесь был совершён какой-то ритуал наоборот.

Протрезвев от этой мысли, вы вырываетесь из сна. Прожогом возвращаетесь в кровать.

Но даже под нагретым одеялом, в комфорте и сиюминутной тишине, сознание продолжает кипеть. В голову лезут знакомые образы: после гроба с гвоздями вы вспоминаете мальчика. В вашем воображении он теперь играет на пианино, без пальцев. И сдавленно плачет, продолжая что-то шептать. За музыкой вы слышите грубые маты, проклятия, — в которых сквозит лютая боль. Теперь вы вспоминаете, чья кровь была на ваших ладонях и почему ребёнок зол: это его отрубленными пальцами вы заколачивали гроб. Лицо же мальца, содранное гвоздями, вы прибили к гнилым доскам внутрь раскрытыми веками, чтобы сквозь деревянные щели лик смотрел на ту, что мертва.

Да, минуты назад вас посещала крылатая мать мальчишки. Вероятно, чтобы отомстить. Но, почему-то, выйдя из гроба, она шла лишь по земляной дороге. Вам не понятно, почему. Неясно, зачем. Признайтесь, наконец, что вы не в состоянии думать об этом, чувствуя жалость к себе из-за пережитого кошмара. Вы истощенны ночным ужасом и довольствуетесь мыслью, что просто так бы не искалечили ребёнка Гостьи. Скорее всего, он так же уродлив, как и мать. Может быть, это её посланник. Тогда как он разбрасывал землю без пальцев? Или это был не он… Нет, не думайте: скорее всего, вы что-то пропустили. Что-то из прошлого сна, который не можете вспомнить. Кажется, в нём нечисть использовала двоих, ещё не покалеченных, малюток.

Черная свадьба

Прасковья всмотрелась в бледное, гладко выбритое лицо Игната. Мужчина её мечты, высокий, в парадном костюме, не реагировал на женский взгляд. По холодным глазам было видно, что мысли о прошлом счастье теперь его не волнуют. Красавец принадлежал сопернице, чья чёрная коса под фатой напоминала о таких же, как угли, темных глазах любимого, сокрытых за белесыми веками. С закрытыми глазами Игнат был особенно красив, как и прошлой ночью, до свадьбы, когда заснул с Прасковьей в стогу сена.

Сухое, разбросанное на дороге, теперь оно хрустело под ногами женщины — и не давало забыть. Свора местного попа разбросала жёлтый хворост намеренно, чтобы выстлать дорогу жениху. За ним, шурша юбками о разостланное сено, послушно шли деревенские бабы. Старые, молодые, набелённые и с непокрытыми головами, каждая плакалась в платок:

— … ужо женился наш Игнат…

— Не знать ему прежней жизни.

— А ведь мог подождать, молодой совсем, — бубнили краснолицые мужики с осунувшимися лицами.

Им кивал отец мужчины, нервно теребивший кепку. Внутри неё, под козырьком, зеленели тёмные листья табака. Дед жевал его всякий раз, когда нервничал, как и сын. Прасковья помнила этот терпкий привкус травы, из-за которого после сеновальных нег першило во рту. Тогда горечь щекотала слизистую вместе с поцелуем. И язык, увязнув в солёно-сладкой слюне Игната, казался вялым и тяжёлым.

Женщина медленно облизнулась, почувствовав на губах липкую плёнку соли. К подбородку пристало что-то горькое и густое. Взгляд Прасковьи остановился на попе, который, скочобаясь перед кадилом, окуривал деревенских липким дымом. Все покорно вдыхали и крестились, кроме невесты: чернокосая брезгливо корчилась, слыша поповскую песнь. Но никому не было дела до её судорог: бабы и мужики рыдали, провожая жениха в новую жизнь.

— Сука, — прохрипела Прасковья, покосившись на невесту, — они тебя не видят. Значит, ты его украдёшь?