Тьма языческая

Петровна глубоко задышала, чувствуя родной, отдающий молодостью запах одежды. Из-за него кружилось в голове, границы внешнего мира блекли: фотография дряхлого Витьки, надушенный парик дочери и её фото с женихом темнели от тяжелого смрада, выедающего глаза, затем расплывались, уступали место трещинам в странных, растущих над головой деревянных стенках.

В ушах послышался тягучий треск и хлопок. Словно что-то закрыло крышку, провернув резьбу. Вокруг запахло плесенью и ветхими, истлевшими вещами. Мир поела тьма.

— Мама, ты забрала папины вещи? — Лиза приблизилась к заваленному вещами комоду. Из его внутренностей торчало что-то красное, матовое. Глаза различили разукрашенную матрёшку. Она выглядывала из-под ветхих тканей, наблюдая за миром из-под крышки блестящими зрачками. Игрушка словно плакала, а теперь её нарисованные веки покраснели.

Раньше матрёшку в комнате никто не замечал.

Девушка поворошила вещи, пытаясь вспомнить, откуда появилась фигурка. Старые тряпки всегда обнаруживались в доме, когда престарелая Клава успевала поковыряться у шкафов с одеждой. Наверное, мать оставила куклу. Хотя должна была забрать вещи отца.

Лиза не жалела, что увезла папин комод, не обратив внимание, есть ли в нём древние шмотки. Благодаря этому появился повод к приезду матери и серьёзному разговору, суть которого невозможно было скрыть уже несколько месяцев. В родительской квартире живот почти не выделялся, но в доме мужа он округлился и разбух. Как плод познания, созревший для горькой правды.

— Мам, я хотела кое-что сказать, — девушка осмотрела комнату.

Престарелой Клавы нигде не было. Лишь в комоде, грустными, заплаканными от лака глазами, на неё смотрела ветхая матрёшка. Такой фигурки Лиза не помнила с детства.

Может быть, завалялся где-то набор, который мама не успела подарить.

Девушка с интересом открутила разукрашенную голову. Из деревянной внутренности пахнуло нафталином и душными, тяжёлыми травами. Словно к духам, которые ей подарил муж, примешался материнский запах.

Лиза прикрыла нос, потёрла слезящиеся глаза. Вонь красок, нафталиновой старости и дешёвых духов раздражала ноздри; дурманила рассудок, из-за чего сознание будто обращалось кашей в голове. Перед глазами меркло, слегка подкашивались ноги.

Девушка опёрлась о комод, оседая на пол. Глубоко и часто задышала, чтобы кислород проник в мозг. Чувство беспомощности было ей привычным с начала беременности. На первых неделях приходилось помогать себе личными усилиями: на участь матери надеяться не хотелось. Равнодушная, с тусклыми, как у куклы, глазами, Клава много последних лет не сочувствовала дочери, потому что презирала её мужа. Теперь, видимо, решила исправиться, и принесла набор из матрёшек. Но из-за гордыни не смогла передать в руки, спрятала в грязном тряпье и скрылась.

Придя в себя, Лиза приблизилась к крышке комода. Слабо потянула её вниз, зажмурила распухшие глаза, чтобы не замечать подарка от холодной, несвоевременно бросившей её мамы. После отёрла слёзы и заставила себя улыбнуться: она приняла решение, что не станет такой, как Клавдия Петровна. Наоборот, отнесётся к будущему чаду с теплом и лаской, защитит его и не позволит чувствовать себя забытым или брошенным. Но сначала подарит старую, похожую на бабушку, матрёшку.