Тьма языческая

— Домовой Воробушек, возьми фотографию папы — самое ценное, что у меня есть. Только взамен принеси ребёночка, которого потеряла мама. Кормилица его увидит, полюбит, и забудет о горе. А я его помогу воспитывать и… — мальчик неловко посмотрел на карниз крыши над рамой, — … и принеси землянику, пожалуйста. У нас её совсем нет, — затем, прикрыв ставни, шепнул напоследок: — Спасибо! — и побежал в свою комнату.

Лёг в постель напротив окна, закутался в одеяло, и принялся наблюдать за крышей. Воробей должен был себя обнаружить, иначе как ему ещё пробраться в дом, если не через карниз. Бабушка обмануть не могла. Вишен в её огороде правда не росло, а о том, что она брала их в магазине, и думать не хотелось. На прилавке ягоды были блеклые, не такие вкусные. То ли дело у соседей…

Когда над их крышей блеснула молния, Пашка заметил во дворе высокий силуэт. Чёрный, сгорбленный, он шевелился над окном прихожей и хлестал по раме вороной конечностью, похожей на крыло. Неужели так быстро? По спине мальчика забегали мурашки. Он накрылся одеялом, оставив щель.

Из комнаты, сквозь ставни, донеслось протяжное:

— Кр-ск-рр! Кр-ррр!

На улице ударил гром — и от сердца Пашки отлегло: блеснувшая молния осветила кусок рубероида, сползшего на форточку. Это она скрипела, хлопая чёрной тканью по раме.

Улыбнувшись своему воображению, мальчик отвернулся от окна. Ночью чего хочешь может показаться. Так что пёс с проклятым домовым! У страха без того глаза велики. Хотя у Ворона их вообще нет. Мальчик хмыкнул, представив, как чучело на городе гоняет ворон, пытаясь выдрать из их клювов украденные глаза. Затем стиснул веки и провалился в сон.

Проснулся мальчик от странного звука в прихожей. Оттуда доносилось влажное чавканье с шорохом. Из комнаты несло мокрыми перьями и влажной землей. В коридоре трещало стекло, заглушая доносящийся откуда-то скрежет. Протяжное «Кр-крр-кр! Кр-рк-рр!» распространялось по дому, резонируя в щелях половиц. По ним кто-то топал.

— Кр-кр! Крр-рр! — донеслось возле комнаты.

Пашка спрыгнул с кровати, схватил стульчик для безопасности. И двинулся к выключателю.

Из прихожей сильнее пахнуло смрадом сырой земли. Мальчик поморщился, но пересилил себя и, пройдя мимом дверного проёма, включил свет. Гудение лампы поел скрежет, рядом топнули, и в носу почувствовалась гниль. Спины коснулось что-то влажное и липкое.

Пашка вскрикнул

В паре шагов, открыв клюв, стоял двухметровый Ворон. Вместо деревянного скелета, под головой его белело костлявое человечье тело. Щуплую грудь покрывали перья, а тряпки, когда-то служившие кожей, свисали залатанным плащом на плечах. Когда они вздымались, в доме слышался смрад гнилого мяса, перьев и мокрого железа: хохлатую голову венчала корона из жестяных банок.

— М-мама!

Крикнув, мальчик выскочил в прихожую. Но тут же поскользнулся, шлёпнувшись лицом во что-то твёрдое и мокрое. Половицы покрывала каша занесённой с улицы земли. Пашка услышал, как чавкнули мокрые грудки, а во влажном звуке послышался шорох перьев. Рядом сильнее завоняло гнилым мясом.

Пашка почувствовал, как шеи касается что-то острое. Тело мальчика сжали, затем перевернули, прижав к разбросанному стеклу. Рядом застыла голова Ворона. Теперь она не походила на маску. Чёрную, безумную морду покрывали перья, под косматыми бровями были видны глаза без век. Лиловые шары хаотично вращались, осматривая жертву.

— Пом-могит-т… — попытался было закричать Пашка.

Но голос его заглушило мокрое:

— Кр-ркр! — птах вскинул голову, глотая клокочущие слюни. Затем харкнул. Провёл по пальцам жертвы когтём и указал на своё крыло. В перьях болтались заплетённые серёжки из белых детских мизинцев. Тряхнув ими, птах дёрнул мальчика за руку.

Конечность Пашки сковала невыносимая боль. Она скользнула от кончиков пальцев до плеча и растеклась по телу. В глазах стало темнеть. Голова в судороге повернулась к коридору, где лежала мама. Но вместо родного силуэта, угасающее сознание различило лишь запертую дверь и растасканный полу бисер.

Баба Катя склонилась над трупом внука. Вытерла кровь с его лица деревянными фигурками ворон. При их появлении, комнату наполнило тихое карканье. Птах наблюдал за хозяйкой, склонив голову, и ронял слёзы на раскрошенный бисер.

— Алчный, на блеск цацек припёрся? — шагнув к Ворону, женщина потрепала его за крыло. — Ладно, хороший мальчик. Добрую службу сослужил. Избавил мою Лизку от ублюдка, порождённого иродом.

— Кар-кр-рр! — выдавил птах, затопав по разбитому оконному стеклу. Сморщился, чувствуя, как осколки впиваются в лапу. Тело птаха было изранено, с перьев сочилась кровь.

— Глупый ты, через ставни попёрся. Чердак ведь открыт, — баба Катя бросила на пол деревянные фигурки. — Вот, держи, как и договаривались, твои детки. Оживишь их сам, а то муженёк мой был сильнее меня, да заколдовал их в дерево, а я не знаю, как воскресить. Радуйся, что на тебе его чары закончились: слабый был, старый, — бабка брезгливо сплюнула на окровавленного внука. — Да умный, калоша! Понял, что я твоих детей храню, так пришлось его убить.