Тольяттинский маньяк Олег Рыльков

— Процесс был постепенный, случилось все не сразу не спонтанно. Видимо что-то созревало внутри. Это происходит, прежде всего, когда девальвируются моральные принципы, если они пропадают, если они обесцениваются, то происходит отклонение.

В то время я занимался квартирными кражами. Я уже систематически нарушал закон, чувствовал свою безнаказанность. Для меня уже было в порядке вещей ограбить чью-то квартиру, вынести ценности — причинить зло. А потом, видимо, отпустили внутренние тормоза, захватили сексуальные фантазии — все это и подтолкнуло к дальнейшим преступлениям.

В первый раз даже для меня это было неожиданно. Но тогда я не совершил изнасилования. Это было в 1991 году. Девочку я увидел во дворе недалеко от дома, она гуляла с собакой. Ей было около 9 лет (первый или второй класс). И как обычно при ограблениях я зашел за ней в квартиру, никого из взрослых не было, она была одна. Я только раздел эту девочку, прикасался к половым органам, но никаких действий направленных на изнасилование не совершал. Потом сам себя испугался и убежал оттуда.

— Что было первично — вы шли на кражу, а изнасилование происходило случайно или наоборот?

— Первоначально я совершал кражи, но через некоторое время сексуальные действия с детьми стали навязчивой идеей. Я чувствовал свою безнаказанность, понимал, что они находятся полностью в моей власти и не смог уже сдерживаться. А потом я уже сознательно хотел в первую очередь совершить изнасилование, а кража была на втором плане. Была интересна острота всех этих ощущений.

Я выслеживал ребенка в городе, возле школы или где-то еще, но по большей степени это происходило интуитивно без четкого плана. Я ничего не вычислял, не планировал, потому что были такие варианты, когда я угадывал, куда этот ребенок пойдет, где будет возможность вступить в разговор.

Бывало так, что я заранее не вычислял, а шел непосредственно за ребенком. Например, заходит в подъезд девочка, подходит к двери своей квартиры, достает ключи, начинает открывать, я подхожу и начинаю разговор, узнаю где родители. Вхожу в доверие и если узнаю, что в квартире никого нет и в ближайшее время не будет, то захожу за ней в квартиру.

Были случаи, когда я уже раздевал девочку, но еще не успевал совершить насилие, что-то меня подталкивало, я хватал кое-какие вещи, ценности и покидал квартиру. Однажды, спускаясь с пятого этажа на первый, при входе в подъезд я столкнулся с женщиной, которая вела за руку маленькую девочку, уже потом выяснилось что это мать жертвы с ее сестрой, которые возвращались домой. Каким образом я это почувствовал?

— Непонятно.

Около тридцати эпизодов у меня было, девочки от пяти-шести лет до десяти. Любую из всех девочек я мог бы убить. Но в 95-м году я еще останавливал себя. Убьешь — поиски будут соответственные.

— Почему совершили первое убийство?

— Сыграло то обстоятельство, что эта девочка меня знала. В том дворе, где жила убитая мной девочка, жили и мои знакомые, у которых тоже была дочь. Наши дети иногда играли во дворе вместе, поэтому Полина меня знала.

— Вы понимали, что она вас знает и, тем не менее, пошли на изнасилование?

— Да.

— Получается, что вы заранее знали, что вы ее убьете?

— Да.

— Как ты мог? Поймал маленькую девчонку, душил ее, смотрел, как она умирает в мучениях. Как это объяснить?

— Все это не просто так — тюкнул сгоряча. Это идет по нарастающей. В том-то и все дело, что таких людей, как я, вовремя надо останавливать.

Хотя сам следователь говорит, как у нас работает милиция. Так себе, конечно… Если б я был более… Короче, соображалка не подвела, если б у меня «крышу» не сорвало на психозе, я б тогда ушел. Не стал бы тормозить, видик смотреть. Просто такое у меня было состояние, все по фигу! Я еще б сколько натворил! Ведь меня и задерживали на рынке, когда я в бегах был. Кино! Отпустили. Пока очухались, сколько времени прошло. Практически не было обо мне никакой информации…

— Что толкало на убийство?

— Что-то внутреннее… В двух словах я не могу четко объяснить.

— Почему вы выбирали жертв именно в возрасте от 6 до 10лет?

— Я это не могу объяснить.

— У вас ведь и дочь такого возраста. Вы любите ее?

— Дочь — это для меня в жизни самое святое. И это не просто слова.

— А как объект насилия вы могли ее воспринимать?

— Нет, как объект не мог.

— Это вполне объяснимая ассоциация.

— Любое правило для того и существует, чтобы иметь исключение… То, что было, что я сделал, вина на мне лежит, понесу наказание. Хотя не думаю, что все это до суда дойдет. Смысла я в этом не вижу. Дочку хотел бы увидеть, хоть фотографию принесите. Никакой информации. Самый любимый человек. Все бы отдал, чтоб полглазиком увидеть. Жалко родителей, в первую очередь страдаю из-за того, что они страдают. Мне-то уже все. Не знаю, что сделал бы для них. Но изменить уже ничего нельзя.