Топтуны

Едва мы вошли на двор, дверь раскрылась, и на пороге появился хозяин — тощий, почти лысый; редкие волосы возле ушей подрагивали на слабом ветру. На нем был старый кардиган с обвислыми карманами и грязные джинсы. Сгорбившись и наклоняясь вперед, он разглядывал нас, подслеповато щуря глаза.

— Здорово, Григорий, — сказал Борис.

— Ну, приютишь гостей?

Григорий сунул длинную ладонь в руку Бориса и закивал.

— Приютим, приютим. Это и есть твой … из города?

— Он самый.

— Олег, — представился я. Ладонь хозяина была ледяная, а пальцы тонкие и твердые, как кости.

— Сашка! — крикнул он в дом.

— Отведи лошадей!

На пороге возник мальчишка лет двенадцати, такой же тонкий и помятый, как отец. Он зыркнул на нас большими испуганными глазами и скользнул в густеющую темноту.

— Заходите, — сказал Григорий и посторонился.

В тускло освещенной передней возле печки суетилась полная женщина. Она бросила на нас быстрый настороженный взгляд и тут же отвернулась. За столом посреди комнаты сидела худенькая девочка с косичками-крысиными-хвостиками и цокала по нему деревянной лошадкой с отломанной ногой. Мы расселись. Напротив меня оказалась приотворенная дверь в комнату; я видел край кровати со скомканным одеялом. На простыне темнела прореха. Хозяин проследил мой взгляд. Мне стало неудобно, и я отвернулся.

— Гость пусть садится во главе, — сказал Григорий и отодвинул предназначенный мне стул.

— Из уважительного к нему отношения.

Я послушно пересел и оказался спиной к дырявой простыне. Девочка рядом все цокала лошадкой, не обращая на меня внимания.

— Ты бы привел парня, — сказал Борис.

— Темно там.

— Сейчас спокойно.

— Я все-таки схожу.

Борис отодвинул стул, но хозяин быстрым движением вцепился ему в руку.

— Сиди.

Борис остановился. У Григория трясся подбородок, словно он вот-вот готов был расплакаться. Перестук посуды возле печки прекратился. Женщина застыла и испуганно глядела на нас. Стало очень тихо, только постукивали деревянные копытца.

Борис стал медленно высвобождать руку. Григорий не отпускал и быстро мотал головой.

— Что-то не так? — спросил я.

Борис вырвался и вскочил, хватая ружье. Женщина метнулась к девочке и сгребла ее в охапку. Стукнул опрокинутый стул. Григорий тоже вскочил и отпрянул от нас, как от огня. Я услышал, как за спиной что-то упало, раздалось гулкое шумное дыхание и топот. В нос ударила вонь. Застонали половицы, и что-то большое пронеслось у меня за спиной. Бухнул выстрел, хлопнула дверь. Комнату заволокло дымом. Борис выбежал на улицу.

Стало тихо. Семья хозяев застыла в обнимку возле печки, и некоторое время никто не шевелился. Потом Григорий отпустил жену и дочь, рухнул на колени и, немного повозившись и поскрипев досками пола, вытянул ружье. Преломил его, кивнул и встал напротив входной двери. В тишине слышались всхлипы и быстрое хриплое дыхание. На улице снова грохнуло. Мы ждали. Тихонько заскрипела входная дверь.

— Не стреляй, — раздался голос Бориса.

Григорий опустил ружье. На пороге появился мой проводник и мальчик, бледный, как привидение. Оказавшись в доме, он громко заревел и бросился к матери. Не обращая на меня внимания, Борис и хозяин пошли по комнатам. Я слышал, как скрипит пол, и хлопают ставни. Заперев все, они вернулись к столу.

— Что ж ты, Гришка… — сказал Борис.

— Он загодя пришел. За час до вашего. Сказал, что не тронет. Сказал, что посмотреть хочет. Велел гостя обо всем расспрашивать.

— Один?

— В доме один, а так — не знаю. Где-то там еще должны быть. Они по одиночке не ходят.

— Это был топтун? — спросил я.

Борис кивнул.

— Он.

— Что ж ты не сказал! Я не успел его снять!

— Снимай, снимай. Последняя будет твоя фотография.

Я вдруг очень ясно представил себе, как мы сидим здесь за столом, а позади, всего в нескольких метрах, в соседней комнате притаилось чудовище. Мне стало нехорошо. Я сник.

— Зря ты в него стрелял, — сказал Григорий.

— Они теперь мстить будут.

— А что? Терпеть их?

— Тебе легко говорить — ты один, как перст, а у меня дети. Ты взял, да ушел, а мне тут оставаться. Как я хозяйство брошу? Ты, вот что — ты ночь переночуй и уходи.

— Пусть в сарае переночуют! — сказала женщина.

Григорий немного подумал и кивнул.

— Да, лучше в сарае. Там сеновал — устроитесь. Переночуете и утром уходите. Я дам еды и лошадей накормлю.

Я вдруг разозлился на Бориса. Устроил пальбу, подставил людей. Чудовище там или нет, но ничего плохого топтун не сделал. Его поведение — это элементарное любопытство мыслящего существа. Наверное, я мог бы с ним поговорить, и все бы обошлось. А вдруг Борис намеренно сабатирует попытки контакта? Вполне даже вероятно. Он из тех — узколобых, они сами хуже любого чудовища. Я решил поговорить с ним по душам прямо с утра. Сейчас все слишком взведены, но завтра обязательно поговорю.

Взяв одеяла, мы пошли в сарай. Стемнело — не было видно ни зги; сырой холод пробирался под одежду. Меня так трясло, что я едва держался на ногах. Заперев дверь, Борис велел мне спать. Сказал, что сам подежурит до утра.