Тот человек

— Мои причины тебя не касаются, — возразил Холмс. — Еще раз — ты хочешь остаться. Почему? Интересы Британии — это, конечно, очень мило, но я в состоянии сейчас справиться сам. И в Швейцарию мне придется отправиться одному.

— Я хочу остаться потому, что я хочу остаться, — буркнул Лестрейд. Он не знал ответа, а еще ненавидел выглядеть глупо.

— «Я дерусь, потому что дерусь». Ясно, — сказал Холмс и вновь замолчал.

— Ты хочешь уйти? — спросил Лестрейд.

«Прямо как супруги отношения выясняем, черт знает что».

Он прислонился к стене и уставился в затылок Холмса с редкими рыжими завитками, как будто мог так загипнотизировать его и заставить принять нужное ему, Лестрейду, решение.

«Ну же! Черт возьми»…

— Думаю, в этом нет смысла, — вздохнул Холмс.

Лестрейд выдохнул облегченно и, пройдя мимо Холмса, опустился в кресло, на несколько мгновений прикрыл глаза. Холмс между тем встал, и Лестрейд услышал, как задвигались жалюзи. Он ожидал, что Холмс откроет их, но оказалось наоборот. Потом Холмс подошел к картине, изображавшей холмы, покрытые виноградниками, и, сняв ее, обнажил дверцу сейфа. Открыл его и протянул Лестрейду пистолет — Глок22.

— Похож на твой.

— Да… Но старый роднее. Буду утешаться тем, что я теперь почти как агент ФБР.

— Мой Вальтер мне тоже нравился больше, — усмехнулся Холмс.

Он потянулся закрыть дверцу сейфа. В этот момент луч восходящего солнца проник сквозь отломанный кусочек жалюзи окна, выходящего в сад, и упал на руку Холмса, заставив заиграть камни в его кольце. Лестрейд уставился на него, и Холмс, поймав его взгляд, резко снял кольцо и надел его на безымянный палец левой руки.

— Ты, кажется, собирался завтракать у соседей, — сказал он. — Вот и иди к ним.

Глава 17

Холмс с ним пойти отказался.

— У меня есть кое-какие дела, — сказал он.

А Лестрейд пошел к соседям, и с удовольствием. И еще — с большим облегчением. Несмотря на то, что вроде бы все уладили, снаружи он чувствовал себя гораздо лучше, чем в доме, свободнее.

Хоакин оказался его ровесником, высоким мужчиной с загорелым лицом и еврейскими чертами, с аккуратной лысиной и парой едва заметных продольных морщин на лбу. Он подавал продукты прямо из окна кухни, а Эстебан и Лестрейд накрывали на стол. На завтрак предлагались омлет с вялеными помидорами и ветчиной, круассаны с пастой из оливок и каперсов, а также киш с грушей и рокфором. Хоакин принес вино.

В отличие от Эстебана он был молчалив и явно присматривался. Лестрейду не нравился его взгляд, но в обаянии ему, безусловно, было трудно отказать. Испанцы занимались юридической практикой и оказывали консультации по торговым сделкам с латиноамериканскими поставщиками, жили в Мадриде. Хоакин был состоявшимся адвокатом, Эстебан, несмотря на свой возраст, еще доучивался. В Прованс они приехали, когда он разделался с очередными экзаменами. Хоакином Эстебан откровенно восхищался, хотя, как понял Лестрейд, они были вместе уже несколько лет.

— Лучше его нет в профессии, это правда! — мечтательно улыбаясь, говорил Эстебан, наливая Лестрейду второй бокал. — Слышал бы ты его речи в суде! Я просто с ума сходил, ловил каждое слово. И он ни одного дела не проиграл, любого мерзавца мог…

На этом месте он под взглядом вернувшегося из дома Хоакина вдруг оборвал себя, виновато оглянулся и принялся расспрашивать Лестрейда о нем самом. Видимо, Хоакину не особенно нравилось быть предметом обсуждения.

Лестрейд придерживался легенды, что работал в Аквиле и занимался космическими частицами. Он так вдохновенно врал, расписывая, как после землетрясения валялся в госпитале — спина с тех пор не перестает болеть, как потом вернулся домой в Лангедок и жил на небольшое наследство, что минутами сам начинал себе верить. Стремясь отвлечь внимание от своей персоны, он переключился на достопримечательности Лангедока, и вскоре его уже расспрашивали именно о них и в свою очередь принялись рассказывать об Испании, затем Лестрейд и Хоакин неожиданно нашли общую тему — футбол, а потом Лестрейд поймал на себе взгляд Майкрофта Холмса. Тот вышел из-за угла дома и смотрел на него так пристально, что Лестрейд с трудом вспомнил, о чем только что говорил. Он сразу почувствовал себя нашкодившим школьником и весь остаток завтрака ужасно нервничал и наверняка бездарно пытался это скрыть.

По счастью, Холмс всего лишь съел кусок пирога, выпил один бокал и, сославшись на особенно трудную главу, ушел. Хоакин тоже их покинул. Эстебан и Лестрейд остались одни.

Эстебан налил еще вина.

— Леон так следит за тобой, — заметил он. — Если бы ты не сказал, что вы не пара, я бы никогда не подумал.

Лестрейду тоже показалось, что Холмс пришел проконтролировать ситуацию, но это было понятным — мало ли что он тут может сболтнуть.

— Видимо, он боится, что ты совратишь его «подай-принеси», — отшутился Лестрейд.

— Я бы тебя и вправду посовращал. Хоакин не любит ходить со мной на море, а я не хожу один. А ты плаваешь. Мы ночью тебя видели в бухте. Пойдешь со мной вечером туда? Если тебя не смущает моя ориентация, конечно.