От пригородной платформы отошла в сторону Ростова-на-Дону очередная электричка, оставив на грязноватом бетонном перроне с десяток человек. Время ни то ни се: до конца рабочего дня остался еще час-другой, ехать в город по делам или за покупками уже поздно…
478 мин, 41 сек 22925
Взяв первые показания, сфотографировав анфас и в профиль, гражданина Чикатило отправили в следственный изолятор КГБ. Почему? Потому что нет места надежнее. А зачем надежное место? Чтобы не сбежал? Никуда бы ни делся арестованный Чикатило, и сидя в обыкновенном изоляторе временного содержания. Смешно подумать, что такой способен на дерзкий побег: пилка в хлебе, веревочная лестница, подкуп стражи… Романтическая белиберда. Достаточно одного взгляда, чтобы понять — это не граф Монте-Кристо. Тем не менее его заточили в кагэбэшный замок Иф, который, как знает в Ростове всяк и каждый, расположен на улице Энгельса, теперь Большой Садовой.
Причину объяснил Яндиев. Она оказалась сродни той, по которой они с Костоевым решили брать Чикатило, не откладывая в долгий ящик: некоторым людям предстоящее следствие, а потом и суд могут стать поперек горла. Им желательно иметь настоящего убийцу не живым, а мертвым. Не ровен час найдут его повесившимся в камере. Так бывает — совесть не выдержала, мальчики кровавые в глазах… Или повешенным — тогда можно объяснить местью родственников, гневом сокамерников. Как бы то ни было, его поместили в следственный изолятор госбезопасности. Теперь надо было отметить тех, кто способствовал его поимке.
Первым по справедливости вспомнили сержанта Рыбакова и выдали ему неплохую по ценам девяностого года премию — восемь тысяч рублей. У милиции, конечно, таких денег на премии нет, их предоставил фонд «Ребенок в беде», учрежденный лихой газетой «Московский комсомолец». Узнав об этом, забеспокоилось начальство бдительного сержанта: не жирно ли? Игорю посоветовали сдать половину премии в какой-то фонд, в какой — он не помнит. Но Рыбаков был тверд: нет, не жирно, особенно когда живешь на сержантское жалованье с женой и малолетним ребенком в девятиметровой комнатенке в общаге. Настоял и получил сполна причитающееся ему и только ему. Молодец, сержант!
Отметили и подполковника Заносовского. От бюджетных щедрот отвалили ему царский подарок — премию в триста сорок рублей. Как сказал по другому поводу сам Александр Александрович — ну, приплыли… Но это между прочим. Следствие шло своим чередом, независимо от наград и выплат. В доме Андрея Романовича, естественно, произвели обыск. Изъяли двадцать три ножа, не раз уже здесь упомянутые, и еще молоток, которым он добивал свои жертвы, и обувь, отпечатки подошв которой он однажды оставил у трупа. Весь его гардероб, описанный свидетелями, — пальто, куртку, даже съеденную молью нутриевую шапку, в которой он изображал филателиста перед Димой Пташниковым, — пронумеровали, описали и увезли куда следует.
А как выглядело пристанище убийцы, что за обстановка была в квартире?
Яндиев: «Какая там обстановка! Стандартная советская нищета. Старенький черно-белый телевизор, все остальное ему подстать. Жили от получки до получки. Экономил в командировках: картошку с капустой варил, копеечные билеты собирал для отчета… Такая и обстановка».
Живший от получки до получки обретался теперь в казенном доме. Следственный изолятор КГБ — место чистое и достаточно удобное, насколько может быть удобной тюрьма. Койка, а не нары, умывальник и унитаз, кормят получше, чем в обычной тюрьме, быт отлаженный. Персонал корректен и строг. «Мой курорт», — говаривал склонный к шуткам Чикатило.
Сидел Андрей Романович не в одиночке, а с сокамерником, который сказал ему, что взят по крупному хозяйственному делу, за экономическое преступление. Можно предположить, что это был не совсем обычный подследственный, а специально подобранный для такого случая. За время следствия и суда соседи у Чикатило менялись не раз, но, судя по всему, много информации они не передали: Романыч не собирался откровенничать с товарищами по камере. При первом аресте он вел себя не очень осторожно, интересовался, может ли сперма быть доказательством вины. Теперь он поумнел. Больше всего его волновало — вдруг узнают, кто он?
Он боялся, что его убьют. Однажды на суде он сказал: «Я пришел сюда на собственные похороны. Скорее бы все кончилось — хочу умереть». То была либо минутная слабость, либо хорошо разыгранная сцена. Чикатило хотел жить. Когда его возили по стране, из города в город, по местам убийств, он просил конвой, чтобы в камеру его помещали под вымышленным именем и с вымышленной статьей. Скажем, за крупное хищение или растрату.
Анатолий Иванович Евсеев командовал конвоем на «выводках» — так на профессиональном языке называют поездки заключенного. Он вспоминает:«Ехали в Запорожье. Чикатило говорит мне:» Я скажу, что у меня девяносто вторая — хищение социалистической собственности«. Я отвечаю:» Не спеши, на месте видно будет«. Врать ему не пришлось — поместили в одиночку. Спрашиваю украинского следователя:» А что по вашему Уголовному кодексу девяносто вторая статья?«Оказалось — убийство.» Вот видишь, — говорю я потом Чикатило, — как мог влипнуть«…»
Причину объяснил Яндиев. Она оказалась сродни той, по которой они с Костоевым решили брать Чикатило, не откладывая в долгий ящик: некоторым людям предстоящее следствие, а потом и суд могут стать поперек горла. Им желательно иметь настоящего убийцу не живым, а мертвым. Не ровен час найдут его повесившимся в камере. Так бывает — совесть не выдержала, мальчики кровавые в глазах… Или повешенным — тогда можно объяснить местью родственников, гневом сокамерников. Как бы то ни было, его поместили в следственный изолятор госбезопасности. Теперь надо было отметить тех, кто способствовал его поимке.
Первым по справедливости вспомнили сержанта Рыбакова и выдали ему неплохую по ценам девяностого года премию — восемь тысяч рублей. У милиции, конечно, таких денег на премии нет, их предоставил фонд «Ребенок в беде», учрежденный лихой газетой «Московский комсомолец». Узнав об этом, забеспокоилось начальство бдительного сержанта: не жирно ли? Игорю посоветовали сдать половину премии в какой-то фонд, в какой — он не помнит. Но Рыбаков был тверд: нет, не жирно, особенно когда живешь на сержантское жалованье с женой и малолетним ребенком в девятиметровой комнатенке в общаге. Настоял и получил сполна причитающееся ему и только ему. Молодец, сержант!
Отметили и подполковника Заносовского. От бюджетных щедрот отвалили ему царский подарок — премию в триста сорок рублей. Как сказал по другому поводу сам Александр Александрович — ну, приплыли… Но это между прочим. Следствие шло своим чередом, независимо от наград и выплат. В доме Андрея Романовича, естественно, произвели обыск. Изъяли двадцать три ножа, не раз уже здесь упомянутые, и еще молоток, которым он добивал свои жертвы, и обувь, отпечатки подошв которой он однажды оставил у трупа. Весь его гардероб, описанный свидетелями, — пальто, куртку, даже съеденную молью нутриевую шапку, в которой он изображал филателиста перед Димой Пташниковым, — пронумеровали, описали и увезли куда следует.
А как выглядело пристанище убийцы, что за обстановка была в квартире?
Яндиев: «Какая там обстановка! Стандартная советская нищета. Старенький черно-белый телевизор, все остальное ему подстать. Жили от получки до получки. Экономил в командировках: картошку с капустой варил, копеечные билеты собирал для отчета… Такая и обстановка».
Живший от получки до получки обретался теперь в казенном доме. Следственный изолятор КГБ — место чистое и достаточно удобное, насколько может быть удобной тюрьма. Койка, а не нары, умывальник и унитаз, кормят получше, чем в обычной тюрьме, быт отлаженный. Персонал корректен и строг. «Мой курорт», — говаривал склонный к шуткам Чикатило.
Сидел Андрей Романович не в одиночке, а с сокамерником, который сказал ему, что взят по крупному хозяйственному делу, за экономическое преступление. Можно предположить, что это был не совсем обычный подследственный, а специально подобранный для такого случая. За время следствия и суда соседи у Чикатило менялись не раз, но, судя по всему, много информации они не передали: Романыч не собирался откровенничать с товарищами по камере. При первом аресте он вел себя не очень осторожно, интересовался, может ли сперма быть доказательством вины. Теперь он поумнел. Больше всего его волновало — вдруг узнают, кто он?
Он боялся, что его убьют. Однажды на суде он сказал: «Я пришел сюда на собственные похороны. Скорее бы все кончилось — хочу умереть». То была либо минутная слабость, либо хорошо разыгранная сцена. Чикатило хотел жить. Когда его возили по стране, из города в город, по местам убийств, он просил конвой, чтобы в камеру его помещали под вымышленным именем и с вымышленной статьей. Скажем, за крупное хищение или растрату.
Анатолий Иванович Евсеев командовал конвоем на «выводках» — так на профессиональном языке называют поездки заключенного. Он вспоминает:«Ехали в Запорожье. Чикатило говорит мне:» Я скажу, что у меня девяносто вторая — хищение социалистической собственности«. Я отвечаю:» Не спеши, на месте видно будет«. Врать ему не пришлось — поместили в одиночку. Спрашиваю украинского следователя:» А что по вашему Уголовному кодексу девяносто вторая статья?«Оказалось — убийство.» Вот видишь, — говорю я потом Чикатило, — как мог влипнуть«…»
Страница 119 из 139
