Традиции волшебного гостеприимства, или Гость из забытого прошлого

— Почему? При чём тут «ошибся»? Это ты принятие метки называешь ошибкой?!

— Ну а что ещё это было, по-твоему? Верный поступок?

— Паскудный. Как же вы себя не уважали… Противно и глупо.

— Я не спрашиваю, как это было — я спрашиваю, что это было такое. Не видишь разницы?

— А зачем это сделал ты? — с непонятной яростью спрашивает Сириус. — Я понимаю Снейп — но у тебя же всё было! Родители, друзья, деньги — да что захочешь!

— Было, — он улыбается грустно. — Мозгов только не было. К сожалению.

— Так почему?

— Ну что «почему»? — говорит Ойген с досадой. — Потому что мне это казалось естественным, потому что папа считал его перспективным и умным политиком, а никакого ужаса тогда ещё не было… или мы об этом не знали. Потому что меня бесили магглорождённые, которые…

— Ну конечно! — не выдерживает Сириус.

— Да дослушай! — досадливо восклицает Мальсибер. — Они были… ненастоящими! Колдовали, но как-то… как будто им всё равно, что колдовать, что летать на метле, что котлы чистить… словно бы это навык, а не… не знаю, сама наша суть! Ты не видишь разницы, что ли? Они… ладно, не все! — он поднимает руки в защитном жесте. — Но я тогда особо не разбирал — они, в большинстве своём, воспринимают волшебство просто как некоторую новую способность, вроде внезапно выросшей третьей руки… они же не занимаются им — просто используют, и нашего мира совсем не знают, тащат сюда что смогут — оттуда… и не понимают, что с волшебством так нельзя!

— Зато так как вы — можно! Много ли ты магглорожденных знал! — желчно говорит Блэк.

— Я тебе объясняю просто, — с внезапной усталостью говорит Ойген. — Отвечаю на твой вопрос — почему я к нему пошёл. И признаю, что был идиотом. И возвращаясь к предательству — по-твоему получается, что что бы я там не подумал и не понял, я так до конца и должен преданно там оставаться, служить ему и так далее? Да? Из принципа?

Блэк молчит. Он многое мог бы сказать о принципах, если бы собственные не казались ему лицемерной ложью, за которую он хватается, чтобы окончательно не сойти с ума. И злит его это безмерно.

— Видишь, — грустно говорит Ойген. — Предательство вообще странная штука…

— Мерзкая она, а не странная, — перебивает его Сириус. — Это всё скользкая слизеринская мораль — как раз по вам обозвать что-то сначала странным, а потом как-то вдруг оказывается, что оно не такое уж и плохое… а после и вовсе отличное. Знаю я это. Нахлебался — по самую макушку.

— А тебя ведь тоже предали, Блэк, — говорит вдруг Мальсибер.

— Ну и кого же ты в предатели записал? — Сириус немедленно ощетинивается.

— Да всех… как ты в Азкабан-то попал? Ну Крауч — понятно, тут даже вопросов нет. Ну а ваши-то? Дамблдор тот же? Почему не пришёл и в голову твою не залез? Все же поверили, что это ты выдал Поттеров. Даже друг твой этот… Люпин. Ты же простил и понял, как я полагаю?

Глава 8

8.

— Заткнись… замолчи! — с отчаянием и болью кричит Блэк. — Не смей рассуждать о том, о чем ни малейшего представления не имеешь!

— Я знаю, что это сделал Петтигрю, — отвечает Мальсибер. — Мы все тогда очень уж удивись твоему аресту, и никто не поверил, естественно, а некоторые действительно знали, кто на самом-то деле во всем виноват. Так странно было тебя там видеть… но нас никто не спросил. Но ваши-то, они даже не сомневались. Это тоже предательство, Блэк. Наверное, вполне понятное — но предательство. Однако их ты простил — а Северуса, который…

— Подлый убийца и трус! — злобно рычит Сириус прямо ему в лицо. — Он выдал Волдеморту, — Мальсибер дёргается, но Блэк даже не замечает, — пророчество, и обрёк их на смерть!

— Что за пророчество? — медленно спрашивает Ойген, но кажется, что вопрос этот он задаёт, скорей, по привычке, а на самом деле ему не до этого — он, похоже, осознаёт в этот момент что-то важное.

— Это тебя уже не касается! — мгновенно осекается Сириус, раздраженно опуская ладонь на стол.

Они замолкают. Мальсибер вдруг закрывает лицо руками, скрывая исказившее его выражение сочувствия и острой боли, и сидит так, прикрыв глаза — настолько долго, что Блэк успевает остыть и спрашивает его, наконец:

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Да мне-то что… Мерлин мой… как ужасно, — говорит он сквозь руки. Потом передёргивает плечами, с силой обтирает лицо ладонями — и, наконец, глядит на своего собеседника. Очень устало, почти измученно — и очень горько.

— Ты чего? — повторяет Сириус.

— Мы же друзья с ним, — тихо говорит Ойген. — И я его очень люблю. Ты ненавидишь его — но представь, как это ужасно… невольно убить ту, которую любишь…

Лицо Блэка искажает кривая ухмылка полная жестокой и горькой иронии.

— Никого он не любил, — произносит он глухо, скорее, чтобы заполнить паузу. В голосе не слышно уверенности, лишь скорбь.