Традиции волшебного гостеприимства, или Гость из забытого прошлого

Он прижимает руки к своему лицу и трёт его — а потом отнимает и смотрит на них очень внимательно и очень долго. И Ойген вдруг замечает, насколько похожи его кисти — с длинными блэковскими пальцами, с пожелтевшей и сухой кожей — на руки женщины на портрете. Сириус ловит этот его взгляд, усмехается, кивает, говорит с горькой насмешкой:

— Да, верно… я в Азкабане об этом не вспоминал, а как вернулся — всё смотрю на них и думаю иногда, что это уже и не мои руки, а матери, такие же сухие и мёртвые… Ты знаешь… она ведь умерла здесь. Здесь, в этом доме… в своей комнате, на кровати. Я вернулся — и меня этим запахом просто с ног сбило, я даже не сразу понял, что это. Вошёл к ней в комнату — а она там… под грудой сухих цветов. Видимо, этот старый безумец сделал для хозяйки что смог… И плоти уже не осталось — лишь кости на чёрном бархате её истлевшего платья да пальцы с этими мордредовыми перстнями… А потом я её этими же самыми руками похоронил, — добавляет он резко. — Не по-настоящему, правда… просто отнёс её в склеп — и всё. Она и сейчас там лежит… непогребенная. Я всё никак не заставлю себя туда спуститься… в стене есть свободная ниша и саркофаг готов — всё готово… а я — не могу. Запах этот… почему, ты думаешь, я пью не вино, а виски? Потому что вино этот запах не способно отбить — а виски вполне. Огденский сильнее тлена, — усмехается он и берёт в руки бутылку. Открывает, нюхает, делает большой глоток прямо из горлышка — и спохватывается: — Извини. Налить тебе?

— Да, — Ойген подставляет ему свой непонятно как и когда опустевший стакан — и вдруг предлагает: — Давай похороним её. Сейчас. Вдвоём, — и добавляет: — Пожалуйста. Позволь мне. Я ведь не смог сделать это со своими родителями… когда я вернулся, их уже давно похоронили. И мне до сих пор кажется, что я так и не попрощался…

— Похороним, говоришь? — медленно спрашивает Сириус, глядя на него так, словно видит его впервые.

— Да, — Мальсибер не прячет взгляда, и на какое-то время они так и сидят, глядя друг другу в глаза. — Пожалуйста, — повторяет он тихо.

— Ну давай, — просто говорит вдруг Сириус.

Они глядят друг на друга, потом Ойген говорит немного смущённо:

— Отдай мне мою палочку, пожалуйста. Неприлично же без неё… и себя в порядок привести надо — не так ведь туда идти, — он дёргает горловину своего свитера. — Я верну потом сразу.

— Отдам, — кивает Блэк и уходит. Вернувшись через несколько минут, протягивает Мальсиберу палочку, говорит, нервно кусая губы: — Будешь готов — спускайся к подвалу. Склеп внизу, я тебя подожду у двери.

— Я быстро, — говорит Ойген.

Поднявшись к себе, он осматривает свою одежду, задумывается, потом переодевается: чёрная мантия у него есть, белая рубашка — тоже… Чёрных брюк нет — он перекрашивает имеющиеся, подумав, делает то же и с пиджаком, потом трансфигурирует чёрный галстук… Одевается, трансфигурирует на двери зеркало, смотрится в него, добавляет веточку кипариса, прикалывая её к мантии, причёсывается… Ему странно и нервно, он ловит себя на мысли, что боится спускаться и в этот подвал, и в блэковский склеп, злится на себя за это и решительно выходит из комнаты, сжимая в руках палочку и радуясь, что ровный свет Люмоса не отбрасывает этих пляшущих по стенам теней.

Глава 20

Блэк уже там — ждёт. Ходит по коридору туда-сюда — быстро, нервно… Он тоже в мантии — чёрной, классической, она слегка велика ему, и он кажется в ней почему-то моложе и строже. Увидев Мальсибера, он открывает дверь и начинает спускаться в подвал — тот идёт следом. Там темно — Блэк молча совершает короткое резкое движение палочкой, и факелы на стенах вспыхивают, освещая помещение достаточно ярко. Ойген его узнаёт: винный погреб. Сириус подходит к полкам, берёт одну из старых, покрытых пылью бутылок, и они идут дальше. Проходят погреб, потом старые камеры, в одной из которых до сих пор лежит тощий матрас и стоит щербатая тарелка с остатками засохшей еды, а старая жестяная миска, из которой пленнику доводилось пить, пылится в углу, и идут дальше. Наконец, Блэк открывает ещё одну дверь — окованную железом и покрытую вязью рун.

За ней ещё одна лестница — вниз. Они долго спускаются — Сириус освещает путь Люмосом. Камень здесь совсем тёмный и старый, но сухой и в замечательном состоянии. Наконец, лестница заканчивается — ещё одной дверью, близнецом предыдущей. Блэк достаёт… ключ — большой старый ключ — вставляет в скважину, отпирает — тот движется легко и плавно, похоже, замок в идеальном состоянии. Потом Блэк толкает дверь, и та так же беззвучно распахивается, с лёгкостью поворачиваясь на петлях.

Они входят в склеп. Сириус замирает вдруг, стоит почти на пороге, позабыв даже про факелы. Ойген тихо касается его плеча, шепчет:

— Извини…

— Страшно тебе? — почему-то тоже шёпотом отзывается Блэк.

— Немного, — лгать кажется неуместным… Ему вправду не по себе — от того, что, оказывается, дом стоит на костях, от этой густой давящей темноты, от сухого, затхлого воздуха…