Осень в этом году выдалась ранняя, хмурая. Каждый день над городом плотной пеленой висел туман…
6 мин, 15 сек 16970
— 25? Вы уверены?
— Конечно, уверена!
Он вышел из палаты быстрее, чем вошел.
Снова появился доктор, полистал карточку, пощупал мой лоб, измерил давление.
Пожал плечами и тоже ретировался.
Мысли толкались в моей голове. Чему они удивились? Непонятно. Странно. Неужели я так плохо выгляжу? Что с лицом? Я избита? Нет, кажется, лицо не болит, глаза не затекшие… Что тогда?
Вошла давешняя медсестра с подносом, закрытым марлей.
— Дайте, пожалуйста, зеркало.
— Я мельком отметила про себя, что голос у меня какой-то странный, как будто и не мой вовсе. Шелестящий, как при сильной ангине. Но горло-то у меня тоже не болит!
Когда сестра, наконец, принесла мне зеркало (которое мне пришлось долго выпрашивать), я испытала такой шок, что первые секунды могла только хватать ртом воздух. Потом слезы потекли по моим щекам. Лицо не было больше смуглым, как раньше. Оно стало молочно-белым, как… туман. Каждая жилка просвечивала сквозь фарфоровую кожу, которая из-за глубоких морщин выглядела так, словно мне не 25 лет, а как минимум 70…
Через несколько дней меня перевезли в сумасшедший дом. Я, 25-летняя, числилась пропавшей без вести. Никто из моих знакомых не опознал во мне, теперешней, меня прежнюю. Никто не поверил моим словам, а в итоге — дурка.
Палата, обитая мягким войлоком, была рассчитана на одного, поэтому все свободное время я тупо лежала и думала — что теперь? Что делать? Провести здесь остаток дней? О Боже, тогда я действительно рехнусь!
На третий вечер, лежа как обычно без сна, я краем глаза уловила движение в углу. Туман! Он был тут!
На мой крик приковыляла грузная тетка с ручищами, какие не у всякого мужика бывают. Ловкой подножкой она увалила меня пол, вкатила укол и держала, пока я не перестала трепыхаться.
Когда утром пришел врач, я просила, я умоляла его выпустить меня.
— Пожалуйста! Ну, пожалуйста! Мне нужно, понимаете, нужно уйти отсюда, иначе он меня убьет! Пожалуйста-а-а-а! — мои просьбы перешли в истерику.
— Пожалуйста-а-а-а! Аха-аааааааааа… Аааа!
Укол успокоил меня до вечера. До того момента, когда по палате стал бродить туман, постепенно проникая в каждую клеточку меня. Он шептал, нашептывал мое имя, а я в панике металась все всей палате, кидалась на стены и умоляла, чтобы меня выпустили. Мои крики в ту ночь никого не обеспокоили, как, впрочем и в последующие, такие немногочисленные, ночи.
Неделя. Мне была отпущена всего неделя. Но какая это была неделя! Бесплодные мольбы о помощи по утрам, дурманный сон днем и чудовищные страдания с сумерек до рассвета. Страх — вот что стало моей сущностью. Животный страх в наступающей тьме и бесконечная агония паники ночи напролет. Наверное, я действительно сошла с ума в последние дни своей жизни — от страха.
Туман выпил меня медленно, как через соломинку. Я состарилась и истаяла, как тростинка на ветру. В день, когда я умерла, на улице с утра стоял плотный туман, но я об этом не знала и потому не боялась…
— Конечно, уверена!
Он вышел из палаты быстрее, чем вошел.
Снова появился доктор, полистал карточку, пощупал мой лоб, измерил давление.
Пожал плечами и тоже ретировался.
Мысли толкались в моей голове. Чему они удивились? Непонятно. Странно. Неужели я так плохо выгляжу? Что с лицом? Я избита? Нет, кажется, лицо не болит, глаза не затекшие… Что тогда?
Вошла давешняя медсестра с подносом, закрытым марлей.
— Дайте, пожалуйста, зеркало.
— Я мельком отметила про себя, что голос у меня какой-то странный, как будто и не мой вовсе. Шелестящий, как при сильной ангине. Но горло-то у меня тоже не болит!
Когда сестра, наконец, принесла мне зеркало (которое мне пришлось долго выпрашивать), я испытала такой шок, что первые секунды могла только хватать ртом воздух. Потом слезы потекли по моим щекам. Лицо не было больше смуглым, как раньше. Оно стало молочно-белым, как… туман. Каждая жилка просвечивала сквозь фарфоровую кожу, которая из-за глубоких морщин выглядела так, словно мне не 25 лет, а как минимум 70…
Через несколько дней меня перевезли в сумасшедший дом. Я, 25-летняя, числилась пропавшей без вести. Никто из моих знакомых не опознал во мне, теперешней, меня прежнюю. Никто не поверил моим словам, а в итоге — дурка.
Палата, обитая мягким войлоком, была рассчитана на одного, поэтому все свободное время я тупо лежала и думала — что теперь? Что делать? Провести здесь остаток дней? О Боже, тогда я действительно рехнусь!
На третий вечер, лежа как обычно без сна, я краем глаза уловила движение в углу. Туман! Он был тут!
На мой крик приковыляла грузная тетка с ручищами, какие не у всякого мужика бывают. Ловкой подножкой она увалила меня пол, вкатила укол и держала, пока я не перестала трепыхаться.
Когда утром пришел врач, я просила, я умоляла его выпустить меня.
— Пожалуйста! Ну, пожалуйста! Мне нужно, понимаете, нужно уйти отсюда, иначе он меня убьет! Пожалуйста-а-а-а! — мои просьбы перешли в истерику.
— Пожалуйста-а-а-а! Аха-аааааааааа… Аааа!
Укол успокоил меня до вечера. До того момента, когда по палате стал бродить туман, постепенно проникая в каждую клеточку меня. Он шептал, нашептывал мое имя, а я в панике металась все всей палате, кидалась на стены и умоляла, чтобы меня выпустили. Мои крики в ту ночь никого не обеспокоили, как, впрочем и в последующие, такие немногочисленные, ночи.
Неделя. Мне была отпущена всего неделя. Но какая это была неделя! Бесплодные мольбы о помощи по утрам, дурманный сон днем и чудовищные страдания с сумерек до рассвета. Страх — вот что стало моей сущностью. Животный страх в наступающей тьме и бесконечная агония паники ночи напролет. Наверное, я действительно сошла с ума в последние дни своей жизни — от страха.
Туман выпил меня медленно, как через соломинку. Я состарилась и истаяла, как тростинка на ветру. В день, когда я умерла, на улице с утра стоял плотный туман, но я об этом не знала и потому не боялась…
Страница 2 из 2
