Твоя рука — в моей

О любви по-настоящему Теодор Люпин, правда, задумался нескоро. Он был на шестом курсе Хогвартса (Рейвенкло, и, между прочим, на его распределении мама проспорила отцу целое желание), Мари (выросшая Виктуар это имя считала более подходящим) — на пятом (Гриффиндор, разумеется), а Льюис Хемстер поступил с ней совершенно неподобающе, бросив одну в Хогсмиде на виду у всего честного народа. Дуэль закончилась со счётом два-ноль (Тед был истинным сыном профессора ЗОТИ и бывшего мародёра) и… Полнейшим разгромом всех люпиновских надежд на благосклонность Мари, которая в слезах накричала на него и убежала за чёртовым Хемстером, оставив растерянного Теда в одиночестве.

Строгий, но справедливый профессор Люпин не зря был любим своими учениками. Ограничившись кратким разбором полётов, отец вытащил заветную коробку с чайными пакетиками и сел слушать. Исповедь Теда началась с того, как на третьем курсе он таскал для тогда ещё Виктуар сладости из Хогсмида (каждый раз торжественно обещаясь, что это в последний раз она злоупотребляет его добротой), продолжилась тем, как он натаскивал её перед экзаменом по ЗОТИ на её четвёртом (хотя у него впереди маячили СОВ, но чёрт бы побрал это люпиновское благородство) и завершилась тем, что Мари все каникулы радостно щебетала про этого своего Хемстера, а он с запозданием понял, что жутко ревнует («Дурак, да?»).

А потом Тед, приунывший и вконец обескураженный, зачем-то задал сакраментальный вопрос о том, как сошлись его родители, и его отец, отсмеявшись, пожал плечами и слегка виновато улыбаясь поведал ему самую, наверное, ненормальную историю любви, которую он когда-либо слышал.

Отец рассказывал просто, безо всяких прикрас, то и дело задумчиво потирая переносицу (так он всегда делал, когда чего-то стеснялся). О том, как дрались вместе в Ордене («… я едва за ней поспевал, знаешь, и всё время боялся не успеть, а Дора — ты же её знаешь, всегда на переднем крае!»), о том, как поругались, когда объяснялись в любви («Дора оставила мне шикарный синяк, между прочим, а я уходил потом в подполье и всё думал, как под пытками, что лучше бы там всё и кончилось, хотя вернуться хотелось — страшно»), о том, как всё скрывались от министерских («… это было моё — наше уже — проклятие. Оборотень и его жена. Наверху во всех расстрельных списках, и я до сих думаю иногда, что нам просто невозможно повезло. А Дора всё отмахивалась, а когда я вернулся опять, только и сказала, что знала, что так и будет»)…

— Вы оба чокнутые! — с благоговением выдохнул Тед, когда отец завершил свою повесть, и ощутил вдруг невероятный прилив гордости за то, что ему посчастливилось быть сыном своих родителей.

И позже, в родной рейвенкловской башне, он ещё долго ворочался и вспоминал сегодняшний разговор. Было странно подумать, что его родители, которые представлялись поистине неделимым целым, прошли через многие тернии. Что отец, который до сих пор писал матери валентинки и вставал раньше, чтобы заварить ей кофе, когда-то считал себя «слишком оборотнем», чтобы вообще создавать семью. Что мама, у которой все супружеские споры заканчивались заливистым совместным хохотом или объятьями у камина, кричала и злилась на него по-настоящему. Что они вообще когда-то были не вместе: отец, который не спал и зарывался в работу всякий раз, когда жену вызвали в ночи в аврорат, и мама, которая каждое полнолуние спускалась к нему в подвал с ворохом одеял.

С Льюисом Хемстером Мари-Виктуар разошлась, стоило ей сдать СОВ, и заявила, что отныне и впредь занимается только наукой. Все, пожалуй, вздохнули с облегчением, а помирившиеся Вик и Тед с энтузиазмом занялись совместными экспериментами, которые даже вылились в почти взрослую статью в «Современных чарах».

Когда Тед закончил Хогвартс и решил стать целителем, Вик ждала его у Мунго, когда он проходил собеседование. И бросилась ему на шею, увидев широкую улыбку на усталом лице.

Они стояли на перроне, и Тед, в первый раз в роли провожающего, крепко обнимал Вик за плечи, никак не осознавая до конца, что они в самом деле не увидятся до самого Хэллоуина.

— Будешь писать? — почему-то шёпотом спросила она, утыкаясь лицом ему в плечо (Вик была ниже его на целую голову даже на любимых каблуках).

— Каждый день, хочешь? — он прижался губами к её затылку и улыбнулся, чувствуя, как ладошка Вик сжимает его собственную.

— А если я скажу, что хочу? — хихикнула она.

— Значит, буду, — серьёзно отозвался Тед.

В Хогвартсе уже давно должен был бы закончиться праздничный пир, и Тедди куснул кончик ручки (любовью к этому маггловскому изобретению он заразился от отца) и вывел на чистом листе первой строкой: «Милая Вик», — после чего, задумавшись, улыбнулся, представляя себе, как она сейчас смеётся и шепчется с подругами в гриффиндорской башне.

За окном из-за деревьев вышла старая Луна и высветила два силуэта на тропинке. Тед, вглядевшись, узнал родителей и поспешно уткнулся в письмо, скрывая улыбку.