Участковый

— У нас тут случился труп! — усмехнулся Алексей Игнатьевич, посмотрев на Лонкова строгим взглядом.

— Тьфу ты! Бля, а раньше нормально сказать не могли? — зло откликнулся Пирогов, в сердцах сплюнув. — Вот кто звонил? Только, Алексей Игнатьевич, не говори, что ты, в жизни не поверю.

— Я звонил! — покаянно склонил голову Олег Фёдорович. — Ты уж прости меня, Палыч, но не знаю я, что говорить в таких-то случаях.

— Что говорить? Так и говорить надо: у нас труп, высылайте труповозку! А то ты звонишь и говоришь прямым текстом, мол, мне скорую срочно к магазину хозяйственных товаров. Бля, ну словно дитя малое, всё тебе, что ли, объяснять?

— Ну я ж в первый раз по такому случаю звонил.

Антон Павлович ещё раз беззлобно выругался и вместе с санитаром, Мишкой Вдовиным, зашёл внутрь магазина. Вышли они быстро, буквально через минуту, неся тело убитого Виктора Попова на носилках. Остановившись на секунду рядом с участковым, Палыч спокойно проговорил:

— Я, конечно, не патологоанатом, но здесь дело, в общем-то, ясное — проникающее пулевое ранение в область сердца, что и послужило причиной летального исхода. Но ты и сам, наверное, догадался?

Алексей Игнатьевич в ответ лишь кивнул и, проводив глазами уехавшую через некоторое время машину скорой помощи, вновь приступил к осмотру места происшествия.

Но больше ничего важного он не нашёл, как, собственно, и полагал. Единственными зацепками были и оставались найденный на месте преступления револьвер и капли засохшей крови на осколках стекла. Ну и ещё пуля в теле убитого, которая, в чём он не сомневался, была выпущена из найденного нагана.

Составив протокол, как велели устав и инструкция по организации работы участкового инспектора милиции, и заручившись подписями понятых, Алексей Игнатьевич вернулся к себе в кабинет, где сделал два звонка: один обязательный, с докладом о происшествии в городской отдел милиции, а второй — знакомому следователю, с которым он вместе когда-то учился в школе милиции, с просьбой взять это дело.

Следователь, Геннадий Сергеевич Лавров, долго не брал трубку, но всё же Ирюпин дождался ответа:

— Алло? Лавров слушает.

— Здорово, Гена! Узнал?

— Леха, ты, что ли? По какому поводу звонишь? Просто так или дело?

— Дело, Гена, дело. А ещё и тело, — горько усмехнулся в трубку Игнатьевич.

— Так, Лёша, ну-ка поподробней!

— Помнишь Лонкова? Он недавно магазин хозтоваров открыл, а сегодня ночью его ограбили.

— А тело тогда откуда?

— Магазин ограбили, а сторожа его, Витьку Попова, бича нашего местного, завалили там же. Может, приедешь? Мне твоя помощь очень бы пригодилась. В этом деле много странностей.

— Конечно приеду, о чём разговор? Тем более начальство, зная, что я из посёлка родом, всяко меня туда отправит. Так что, скорее всего, завтра вечером жди.

— Спасибо, Гена, — произнёс Ирюпин и положил трубку.

После этого он с чувством выполненного долга вновь зарылся в квартальные отчёты, с которыми провозился до вечера.

Переступив наконец после безумного рабочего дня порог своего дома, Алексей Игнатьевич вкусно отужинал и вновь задумался о преступлении в магазине хозяйственных товаров.

Размышляя над этим делом, он вспомнил, для чего утром так неожиданно сорвался с места преступления, и направился проверить сейф, в котором обычно хранил не только свой табельный пистолет, но и с недавнего времени тот самый револьвер.

Открыв сейф, Алексей Игнатьевич чуть не сел на пол — он был пуст. И хотя Ирюпин был точно уверен, что наган лежит в ящике с вещественными доказательствами, аккуратно запакованный и пронумерованный, то о судьбе табельного оружия ему ничего не было известно, так как и его он доставал крайне редко — только для приезжавших из города проверок или отправляясь на стрельбы.

Терзая себя беспокойными мыслями и всё более и более дикими предположениями о том, кто всё-таки является преступником, а это был всяко кто-то из своих — он подозревал и самого Олега Фёдоровича, и Семёновича, и даже один раз подумал на убитого Витьку Попова, — он не заметил, как уснул.

Проснувшись ранним утром, он прошёл на кухню, где встретил своего сына — Алексея, разгильдяя восемнадцати лет от роду, на уме которого были лишь алкоголь и красивые девчонки, с чем его отцу с грехом пополам, но приходилось мириться.

— Здорово, сынок! Порадуй отца — напои его крепким чаем! — поприветствовал Алексей Игнатьевич сына.

— Здорово, пап! Присаживайся! — ответил ему Лёшка, кивая на уже накрытый к завтраку стол.

— Неужто это мне? — усмехнулся Алексей Игнатьевич, с удовольствием присаживаясь за стол и беря в руки кружку горячего чая.

— Тебе, тебе! А кому ещё-то? Ты же со своей работой иной раз и пообедать забываешь, — засмеялся в ответ сын.

Некоторое время они пили чай в тишине, а потом Алексей Игнатьевич спросил:

— Слушай, Лёша, а вчера на трибуне никто деньгами не хвастался?