Утиная охота

Кингсли улыбнулся мечтательно. Он ничего не помнил про толкование сновидений, но как-то поделился одним, про ныряющую в воду птицу, может и утку, и услышал в ответ: «Угу, может, утка, а может и селезень. Но этот пернатый, кем бы он ни был, обещает тебе страшную изнурительную работу и не менее страшную зависимость от окружающих. Видимо, быть тебе по окончании войны министром магии, не иначе. Не хочешь сразу заавадиться? И не смотри на меня так, я пятнадцать лет сижу за одним столом с Трелони, уже сам могу генерировать эту чушь футами». В предсказания, по крайней мере такие, оба не верили, а это и не сбылось. То есть да, Кингсли стал министром магии, но до такой вероятности можно было уже тогда додуматься логически, а зависимость от окружающих, кто бы что себе ни воображал, к этому креслу прилагается. Что же до изнурительной работы, то тут все по-прежнему зависело от точки зрения. Рабский, нежеланный труд всегда будет изнурительным и непродуктивным, а Кингсли предпочитал исходить из концепции осознанной необходимости и, несмотря на время от времени вспыхивающую ностальгию, находился именно там, где был должен, где был нужен. Где хотел. В каждый момент времени.

— Ты странный какой-то, — уже другим, серьезным тоном шепнула ему Гермиона. — Хотя мы давно не виделись. Может… — она запнулась, проглотив очевидное «это все война».

Кингсли в ответ промычал что-то неразборчивое. Спорить и успокаивать не хотелось. Это все потом, а сейчас он, чуть прикрыв глаза, просто сидел неподвижно, стараясь не упустить, не расплескать всплывшие воспоминания — и острую тоску, что всегда их сопровождала. Потому что лишь на ее фоне по-настоящему яркой станет будущая встреча. Осенние дожди смоют кровь с пола в Визжащей хижине, уляжется шумиха, уйдут в легенды и исторические труды сражения, и давно исчезнувшие с глаз лица не столько сотрутся, сколько поблекнут, вытесненные миражами и игрой воображения. На самом деле, времени на это потребуется много, куда больше, чем на «мне надо привести свои мысли в порядок и привыкнуть к тому, что я все-таки выжил». Но даже хищные птицы, наперекор всем бурям, ураганам и грозам, возвращаются в родные скалы. И этот ублюдок тоже вернется. Через год, или полтора, или два — больше, пожалуй, не выдержать — все равно непременно вернется. Будет весна, хотя ему больше подходит покрытое тучами хмурое осеннее небо, на фоне которого так ослепительно блестит умытая небесной водой радуга, — но все равно будет весна. И будут цвести каштаны и сирень, и солнце будет отражаться в многочисленных лужах, — и в Гайд-парке будут лениво плавать по водной глади и оглушительно крякать вновь вернувшиеся к своему родному озеру утки.