Ужас на берегу Мартина

И вдруг, с катастрофической внезапностью, произошло событие, от которого эмоции людей, тянувших канат, и зрителей на берегу сменились от удивления к ужасу. Капитан Орн, обернувшись для того, чтобы покинуть свое место среди участников «веревочного» противостояния, обнаружил, что его руки словно прилипли к канту и удерживаются необъяснимой силой. Через мгновение он понял, что не способен отпустить веревку. В то же мгновение его товарищи оказались в том же неприятном положении. Этого невозможно было отрицать — все спасатели таинственным образом были как будто приклеены к пеньковому тросу, который медленно, с кошмарной неуклонностью тянул их в море.

Наступил безмолвный; ужас, совершенно парализовавший физические и умственные силы оцепеневших, погрузившихся во власть хаоса наблюдателей. Их полная растерянность отражена в тех противоречивых показаниях, что они дали позже, и робкие объяснения, которые они по инерции пытались предложить в полнейшем отупении. Мне это хорошо известно, так как я был одним из этих очевидцев.

Даже те, кто боролся у веревки, после нескольких ужасных, но тщетных криков и стонов, уступили парализующему влиянию и с молчаливой обреченностью сдались на произвол неведомой силе. Они стояли в бледном лунном свете, тихо ожидая призрачную угрозу и монотонно покачиваясь взад-вперед, поскольку вода поднялась сначала до уровня колен, а потом бедер. Луна частично скрылась за облаками, и в полутьме цепочка покачивающихся людей походила на некую гигантскую зловещую многоножку, корчащуюся и сжимающуюся перед лицом ужасной подползающей смерти.

Веревка натягивалась все сильнее и сильнее, по мере того, как ее тянули в противоположных направлениях, а побережье постепенно покрывалось все более высокими волнами. Прилив медленно наступал, пока пляж, еще недавно заполненный смеющимися детьми и шепчущимися возлюбленными, не был поглощен непрестанно прибывающей водой.

Толпа охваченных паникой наблюдателей бросилась назад в тот момент, когда вода достигла их ног, в то время как мрачная цепочка людей, в жутком ритме покачивавшихся у веревки, уже наполовину погрузилась в воду и теперь оказалась на существенном расстоянии от наблюдателей на берегу. Застыла мертвая тишина.

Толпа, в беспорядке разместившаяся вне пределов прилива, смотрела на них в немой зачарованности. Никто не мог вымолвить ни слова, чтобы дать им совет, или оказать какую-то иную помощь. В атмосфере витала угроза надвигающегося кошмара — явления зла, какого мир никогда не знал.

Казалось, минуты растянулись в часы, и цепочка раскачивающихся человеческих тел все еще была видна поверх быстрого нарастающего прилива. Она раскачивалась в ритм колебаниям волн — медленно, ужасающе; печать рока легла на них. Сгустившиеся облака теперь не пропускали свет растущей луны, и блестящая полоска на воде почти исчезла.

Змеящаяся линия качающихся голов была уже совсем плохо видна. Время от времени в сторону берега оборачивались мертвенно бледные лица жертв, блестящие в темноте. Облака собирались все быстрее и быстрее, пока, наконец, сквозь мрачные щели между ними не вырвались острые языки безумного пламени. Послышались раскаты грома, сначала приглушенные, а затем все более громкие, сводящие с ума своей яростью. Потом раздался самый громкий удар, чье эхо казалось, поколебало одинаково и землю, и море. Вслед за ним хлынул ливень, своей мощью словно поглотивший темненный мир, как будто сами небеса разверзлись, чтобы излить этот бешеный поток.

Очевидцы, повинуясь инстинкту, а не сознательному логическому намерению, теперь отступили к утесу возле гостиничной веранды. Слухи уже достигли гостей внутри, поэтому беглецы столкнулись с царством ужаса, не меньшего, нежели их собственный. По-моему, хотя я не уверен в этом, кто-то пробормотал несколько тревожных слов.

Некоторые из тех, кто оставался в гостинице, в страхе бросились в свои номера, в то время как другие остались, чтобы наблюдать за быстрым погружением в воду несчастных жертв, пока в свете прерывистых вспышек молний над нарастающими волнами еще была видна линия качающихся, словно маятники, голов. Я помню эти головы, помню застывшие выпученные глаза — глаза, которые ярко отражали весь ужас и безумие зловещей вселенной, всю печаль, грехи, страдания, тщетные надежды и невыполненные желания, тревоги, ненависть и боль всех эпох с начала времен; глаза, светившиеся всеми мучениями проклятых душ из вечно пылающих адов.

И когда я пристально вглядывался вдаль этих голов, моему воображению явился еще один глаз; единственный глаз, светившийся теми же эмоциями.

Но этот глаз столь поразил мой разум, что видение скоро прошло. Зажатая в когтях таинственной силы, группа обреченных затягивалась в море; их молчаливые крики и невысказанные мольбы были доступны лишь демонам черных волн и ночного ветра.