То, что впервые привело Стивена Джонса в музей Роджерса, было всего лишь праздно-ленивым любопытством. Ему сказали, что в просторном подвале за рекой, на Саутварк-стрит, выставлены восковые штуковины не в пример пикантнее любых страшилищ, какие завела в своем музее небезызвестная мадам Тюссо — вот он и забрел туда в один из апрельских дней, дабы самому убедиться, какая это все чушь.
54 мин, 31 сек 14819
Это все, что он мог вспомнить. Джонс не ведает, каким образом добрался домой, и ничто не говорит о том, что он нанимал кеб. Скорей всего, он, руководимый слепым инстинктом, весь путь промчался пешком — через мост Ватерлоо, вдоль Стрэнда и Черинг-Кросса, сквозь Хей Маркет и Регент-стрит — в свои родные места. Когда он почувствовал, что в состоянии вызвать врача, на нем все еще был весьма причудливый костюм — смешение из разнообразных частей музейных одеяний для восковых фигур.
Неделей позже невропатолог разрешил ему встать с постели и выйти на чистый воздух.
Врачам он рассказал очень немногое. Над его приключениями нависал покров безумия и ночных кошмаров, и он чувствовал, что молчание окажется предпочтительней всего. Немного оправившись, он внимательно просмотрел все газеты, накопившиеся в доме с той ужасной ночи, но не нашел ни малейших упоминаний о странном происшествии в музее. Так что же, после всего, осталось здесь реального? Где закончилась явь и началось болезненное сновидение? Не рассыпался ли его разум в том мрачном музейном зале на осколки и не была ли та схватка с Роджерсом всего лишь фантастическим всплеском лихорадки? Сумей он увязать в одно целое все эти сводящие с ума детали, это помогло бы ему окончательно победить недуг. Он должен вновь увидеть ту проклятую фотографию восковой фигуры, названной Роджерсом «Оно», ибо ни один мозг, кроме мозга этого фантазера, не мог измыслить такое чудовище.
Лишь через две недели Джонс осмелился снова придти на Саутварк-стрит. Было позднее утро, и вокруг старинных, обшарпанных лавок и складов уже кипела оживленная, вполне здравая деятельность. Музейная вывеска виднелась на прежнем месте и, подойдя ближе, он увидел, что музей действует как ни в чем не бывало. Привратник с улыбкой кивнул ему как старому знакомому, когда он, наконец, набрался решимости войти внутрь, а внизу, в сводчатом демонстрационном зале один из служителей весело, в знак приветствия, коснулся пальцем козырька своего кепи. Очевидно, то был только страшный сон. Но осмелится ли он постучать в дверь рабочей комнаты и справиться, на месте ли Роджерс?
К нему подошел поздороваться Орабона. Его темное, гладкое лицо светилось, как всегда, несколько насмешливой улыбкой, но в глазах не было ни грана недружелюбия.
— Доброе утро, мистер Джонс, — заговорил он с заметным акцентом чужеземца. — Давненько мы вас не видели. Вы хотели видеть мистера Роджерса? Очень жаль, но его сейчас нет. У него дела в Америке, и он должен был уехать… Да, это вышло очень неожиданно. Теперь за него я — и здесь, и дома. Но я стараюсь поддерживать высокие стандарты мистера Роджерса — пока он не вернется.
Чужеземец улыбнулся — может быть, просто из вежливости. Джонс едва ли сам знал, что ему следовало ответить, и все же он задал несколько не очень решительных вопросов о том, все ли было благополучно на другой день после его последнего визита в музей. Орабону эти вопросы, похоже, немало позабавили, но он старался отвечать достаточно уклончиво, держась в неких рамках.
— О, да, мистер Джонс — это было двадцать восьмое число прошлого месяца. Я хорошо помню этот день — по многим причинам. Утром — как вы понимаете, до того, как сюда пришел мистер Роджерс — я обнаружил рабочую комнату в ужасном беспорядке. Дел было хоть отбавляй — по уборке, я имею в виду. Поздно ночью, сами понимаете, было много работы. Нужно было отлить из воска один важный экспонат, совсем новый. Мне пришлось довести дело до конца.
Само собой, справиться было не просто — но, конечно, мистер Роджерс многому научил меня. Вы же сами знаете, он — великий художник. Он пришел позже, и помог мне закончить экспонат — уверяю вас, весьма существенно, — но скоро отбыл, даже не попрощавшись с другими служащими. Я же сказал вам, его вызвали неожиданно. Пришлось провести и кое-какие химические процессы. Какой был шум! В самом деле. Кое-кто из возчиков во дворе вообразил себе, что это были выстрелы из пистолета — весьма забавное сравнение!
Что же касается судьбы нового экспоната — с этим не все в порядке. Конечно, это великий шедевр, задуманный и исполненный — вы же понимаете — мистером Роджерсом. Но он сам о нем позаботится, когда вернется. Орабона снова улыбнулся.
— Вмешалась полиция, вы же понимаете. Мы выставили его на обозрение неделю назад, но уже случилось два или три обморока у посетителей. Одного беднягу даже свалил приступ эпилепсии. Видите ли, этот экспонат немножко — покруче, что ли — чем прочие. Ну и, прежде всего, покрупнее. Конечно, его поместили в раздел «Только для взрослых». Но на следующий день двое ребят из Скотланд-Ярда тоже осмотрели его и заявили, что он производит чересчур болезненное впечатление. Велели его убрать. Ужасный позор — ведь такой шедевр! — но в отсутствие мистера Роджерса я не счел необходимым обращаться в суд. Ведь это полиция, мистеру Роджерсу не пришлась бы по вкусу такая огласка, но когда он вернется — когда он вернется…
Сам не зная почему, Джонс испытывал все большее беспокойство и отвращение. Но Орабона продолжал:
Неделей позже невропатолог разрешил ему встать с постели и выйти на чистый воздух.
Врачам он рассказал очень немногое. Над его приключениями нависал покров безумия и ночных кошмаров, и он чувствовал, что молчание окажется предпочтительней всего. Немного оправившись, он внимательно просмотрел все газеты, накопившиеся в доме с той ужасной ночи, но не нашел ни малейших упоминаний о странном происшествии в музее. Так что же, после всего, осталось здесь реального? Где закончилась явь и началось болезненное сновидение? Не рассыпался ли его разум в том мрачном музейном зале на осколки и не была ли та схватка с Роджерсом всего лишь фантастическим всплеском лихорадки? Сумей он увязать в одно целое все эти сводящие с ума детали, это помогло бы ему окончательно победить недуг. Он должен вновь увидеть ту проклятую фотографию восковой фигуры, названной Роджерсом «Оно», ибо ни один мозг, кроме мозга этого фантазера, не мог измыслить такое чудовище.
Лишь через две недели Джонс осмелился снова придти на Саутварк-стрит. Было позднее утро, и вокруг старинных, обшарпанных лавок и складов уже кипела оживленная, вполне здравая деятельность. Музейная вывеска виднелась на прежнем месте и, подойдя ближе, он увидел, что музей действует как ни в чем не бывало. Привратник с улыбкой кивнул ему как старому знакомому, когда он, наконец, набрался решимости войти внутрь, а внизу, в сводчатом демонстрационном зале один из служителей весело, в знак приветствия, коснулся пальцем козырька своего кепи. Очевидно, то был только страшный сон. Но осмелится ли он постучать в дверь рабочей комнаты и справиться, на месте ли Роджерс?
К нему подошел поздороваться Орабона. Его темное, гладкое лицо светилось, как всегда, несколько насмешливой улыбкой, но в глазах не было ни грана недружелюбия.
— Доброе утро, мистер Джонс, — заговорил он с заметным акцентом чужеземца. — Давненько мы вас не видели. Вы хотели видеть мистера Роджерса? Очень жаль, но его сейчас нет. У него дела в Америке, и он должен был уехать… Да, это вышло очень неожиданно. Теперь за него я — и здесь, и дома. Но я стараюсь поддерживать высокие стандарты мистера Роджерса — пока он не вернется.
Чужеземец улыбнулся — может быть, просто из вежливости. Джонс едва ли сам знал, что ему следовало ответить, и все же он задал несколько не очень решительных вопросов о том, все ли было благополучно на другой день после его последнего визита в музей. Орабону эти вопросы, похоже, немало позабавили, но он старался отвечать достаточно уклончиво, держась в неких рамках.
— О, да, мистер Джонс — это было двадцать восьмое число прошлого месяца. Я хорошо помню этот день — по многим причинам. Утром — как вы понимаете, до того, как сюда пришел мистер Роджерс — я обнаружил рабочую комнату в ужасном беспорядке. Дел было хоть отбавляй — по уборке, я имею в виду. Поздно ночью, сами понимаете, было много работы. Нужно было отлить из воска один важный экспонат, совсем новый. Мне пришлось довести дело до конца.
Само собой, справиться было не просто — но, конечно, мистер Роджерс многому научил меня. Вы же сами знаете, он — великий художник. Он пришел позже, и помог мне закончить экспонат — уверяю вас, весьма существенно, — но скоро отбыл, даже не попрощавшись с другими служащими. Я же сказал вам, его вызвали неожиданно. Пришлось провести и кое-какие химические процессы. Какой был шум! В самом деле. Кое-кто из возчиков во дворе вообразил себе, что это были выстрелы из пистолета — весьма забавное сравнение!
Что же касается судьбы нового экспоната — с этим не все в порядке. Конечно, это великий шедевр, задуманный и исполненный — вы же понимаете — мистером Роджерсом. Но он сам о нем позаботится, когда вернется. Орабона снова улыбнулся.
— Вмешалась полиция, вы же понимаете. Мы выставили его на обозрение неделю назад, но уже случилось два или три обморока у посетителей. Одного беднягу даже свалил приступ эпилепсии. Видите ли, этот экспонат немножко — покруче, что ли — чем прочие. Ну и, прежде всего, покрупнее. Конечно, его поместили в раздел «Только для взрослых». Но на следующий день двое ребят из Скотланд-Ярда тоже осмотрели его и заявили, что он производит чересчур болезненное впечатление. Велели его убрать. Ужасный позор — ведь такой шедевр! — но в отсутствие мистера Роджерса я не счел необходимым обращаться в суд. Ведь это полиция, мистеру Роджерсу не пришлась бы по вкусу такая огласка, но когда он вернется — когда он вернется…
Сам не зная почему, Джонс испытывал все большее беспокойство и отвращение. Но Орабона продолжал:
Страница 15 из 16
