В конце ноября

Итак, великолепный день генеральной уборки подошел к концу. К счастью, дождя в этот день не было. Когда спустились сумерки, все уже было расставлено по своим местам, все было чистым, блестящим, и дом удивленно смотрел во все стороны только что вымытыми оконными стеклами. Филифьонка сняла с головы платок и повесила на вешалку мамин передник.

— Вот так, — вздохнула она. — А теперь я поеду домой и наведу у себя порядок. Давно пора.

Они сидели на веранде все вместе, было очень холодно, но предчувствие скорого расставания, скорых перемен удерживало их, не давало расходиться.

— Спасибо тебе за уборку, — сказал хемуль с искренним восхищением.

— Не за что меня благодарить, — ответила Филифьонка. — Иначе я и не могла поступить. И ты могла бы сделать то же самое. Я тебе говорю, Мюмла.

— Ведь вот что странно, — продолжал хемуль, — иногда мне кажется, будто все, что мы говорим и делаем, все, что с нами происходит, уже было с нами когда то, а? Вы понимаете, что я хочу сказать? Все на свете однообразно.

— А почему все должно быть разнообразным? — спросила Мюмла. — Хемуль — всегда хемуль, и с ним случается всегда одно и то же. А с мюмлами иногда случается, что они быстренько уезжают, чтобы им не пришлось делать уборку! — Она громко засмеялась и похлопала себя по коленкам.

— Неужто ты никогда не переменишься? — спросила Филифьонка с любопытством.

— Да уж надеюсь! — ответила Мюмла.

Онкельскрут переводил взгляд с одной на другую, он очень устал от уборки и от их пустой болтовни.

— Здесь холодно, — сказал он. Потом с трудом поднялся и пошел в дом.

— Вот вот выпадет снег, — заметил Снусмумрик.

На следующее утро пошел первый снег. Маленькие и твердые снежинки выбелили все вокруг. Сильно похолодало. Филифьонка и Мюмла простились с остальными гостями на мосту. Онкельскрут еще не проснулся.

— Это было очень полезное время, — сказал хемуль. — Я надеюсь, что мы когда нибудь соберемся вместе с семьей муми троллей.

— Да, да, — рассеянно ответила Филифьонка. — Во всяком случае, скажите, что фарфоровая ваза от меня. Кстати, какой марки эта губная гармошка?

— «Гармония 2», — сказал Снусмумрик.

— Счастливого пути, — пробормотал хомса Тофт.

А Мюмла добавила:

— Поцелуй Онкельскрута в мордочку. Да не забудь, что он любит огурцы и что речку называет ручьем!

Филифьонка взяла свой чемодан.

— И следите за тем, чтобы он принимал лекарства, — строго приказала она. — Хочет он того или нет. Сто лет — не шуточки. Иногда можете устраивать вечеринки.

Филифьонка пошла вперед по мосту, не оглядываясь, не зная, идет ли за ней Мюмла. Они исчезли в снежной завесе, окутанные печалью и облегчением, которые всегда сопровождают расставание.

Снег шел весь день, стало еще холоднее. Побелевшая земля, отъезд Филифьонки и Мюмлы, чисто вымытый дом наложили на этот день отпечаток неподвижности и задумчивости. Хемуль стоял и глядел на свое дерево, потом отпилил дощечку, положил ее на землю. Потом просто стоял и смотрел по сторонам. Несколько раз он входил в дом и постукивал по барометру.

Онкельскрут лежал на диване в гостиной и думал о том, как все переменилось. Мюмла была права. Он вдруг обнаружил, что ручей это не ручей, а извилистая, бурная река с заснеженными берегами. Он больше не хотел удить рыбу. Он положил себе на голову бархатную подушку и стал вспоминать о том веселом времени, когда в ручье водилось много рыбы, а ночи были теплые и светлые, и когда все время случалось что нибудь интересное. Приходилось бегать прямо таки до ломоты в костях, чтобы успеть за всем уследить, а спать и вовсе было некогда, разве что прикорнуть ненадолго, а как весело он смеялся тогда… Онкельскрут встал, чтобы побеседовать с предком.

— Привет, — сказал он, открыв дверцу шкафа. — Снег идет. Почему это теперь нет ничего интересного, а только так, одни пустяки? Куда подевался мой ручей? — Онкельскрут замолчал, ему надоело говорить с тем, кто никогда не отвечает на вопросы.

— Ты слишком стар, — сказал Онкельскрут и постучал тростью. — А теперь, когда пришла зима, ты еще больше состаришься. Зимой всегда ужасно стареешь, — и Онкельскрут взглянул на своего друга и еще подождал.

Все двери верхнего этажа были распахнуты в пустые, начисто вымытые комнаты, воздух был чист и свеж, уютного легкого беспорядка как не бывало, ковры расположились строгими серьезными прямоугольниками, и на всем лежал отпечаток холода и снежного зимнего света.

Онкельскрут почувствовал себя всеми забытым и закричал:

— Что? Скажи хоть что нибудь!

Но предок не отвечал, он стоял в своей не по росту большой пижаме и молча таращил на Онкельскрута глаза.