— В Ульцинь можно попасть двумя способами, — тоном бывалого путешественника объяснял Виталик Але перед полетом. — Дойти пешком от аэропорта до автобусной станции или тормознуть на остановке проезжающий автобус. До станции минут десять ходьбы, а остановка — рядом с аэропортом. У нас сумки, поэтому первый варик отпадает.
23 мин, 15 сек 11945
— Алле! — Виталик вспомнил, кто здесь мужчина. — Отпустила ее! Какого хрена? Отпустите, я не шучу!
Глаза старухи блеснули мертвенным электрическим светом. Никаких метафор — лупетки ведьмы полнились жидким серебром, как у ночных животных, заснятых натуралистом на специальную камеру.
Аля в панике оглянулась. Виталик спешил на помощь. Тряска швыряла его от кресла к креслу. Неважно — он вырвет Алю из хрычовкиных лап. А потом старухи, мимо которых пробирался парень, не сговариваясь, вывалились в проход и повисли на нем. Облепили, словно поклонницы, которые прорвались на ковровую дорожку к поп-звезде. Еще одна бабка перегородила ему путь, обняла, обволокла всей стокилограммовой тушей и скрыла от Али.
Виталик заголосил — сперва возмущенно, затем испуганно.
Аля присоединилась к его крику.
Хватка карги усилилась — хотя, казалось бы, куда еще? Старуха рванула девушку к себе. Не устояв, Аля провалилась в гору колышущейся, пружинящей плоти, смердящей духами, пóтом и табаком. Щека утонула в дряблых подушках, выпирающих из выреза. Старуха торжествующе захихикала. Звук, казалось, исходил из-под подбородка, не изо рта.
Из далекого далека, с другого полушария, с Южного полюса доносились истошные, истеричные вопли Виталика. Под их аккомпанемент Аля забилась в мясных объятьях, как муха в липучке. Старуха, забавляясь, ослабила хватку, чтобы Аля смогла выпрямиться. Когда это случилось, когти сомкнулись и потянули девушку обратно, выламывая руку, выворачивая в локте. Хватка опаляла кожу, и Аля почти видела, как та лопается и сползает с кости волглым чулком. Она закричала, теперь от боли и бешенства, размахнулась свободной рукой и обрушила рюкзак на голову противницы. Места для замаха было недостаточно, и удар вышел смазанным. Но он достиг цели.
Старуха тряхнула башкой и исступленно заморгала. На помощь ей пришла соседка: сцапала Алю за посиневшие и распухшие, словно сардельки, пальцы, торчащие из кулака приятельницы. Принялась выкручивать. Боль унесла Алю, как на ракете, куда-то в стратосферу. В глазах заплясали фиолетовые круги. Воображение услужливо подсунуло ей картину: чумазый, весь в жиру, отвратительный обжора, отламывающий крылышко у жареной перепелки.
Аля рванулась вперед и впилась зубами в старухино ухо.
Скользкий, стылый моллюск с жемчужиной сережки в паутине скомканных кудряшек хрустко сплюснулся между небом и языком. Аля вгрызлась в хрящ. Рот наполнился солью и медью.
Старуха сипло, басовито взревела, дернула кумполом. Ее свободная рука взвилась, метя когтями в глаза той, что из жертвы превратилась в соперницу. Але пришлось выплюнуть ухо и отшатнуться. По подбородку Али побежала кровь, превращая девушку в киношного вампира. Старуха, остервенело вращая гляделками, сорвала свою маску. Под маской оказался напомаженный, как у клоуна, рот. Подо ртом — жирный подбородок.
Под подбородком — второй рот.
Не просто рот — пасть.
Края трещины, пересекающей горло старухи, разошлись. Ширящийся провал обнажил кривые треугольные зубы, похожие на осколки кувшина, которые кто-то воткнул в морщинистую плоть шутки ради. Голова старухи откинулась назад под неестественным углом, как крышка деревянной пивной кружки — у Али была такая, Виталик привез из Праги, — и пасть превратилась в ощеренный колодец с сочащимися влагой стенками цвета заветренного мяса, в складках которых подрагивали узлы синюшной ткани.
Рядом кто-то истерично завизжал. Аля не поняла, что кричит она сама.
Играючи преодолев сопротивление, старуха потянула Алю ближе и захлопнула пасть на ее руке, как капкан. В пробивающемся сквозь шок изумлении Аля лицезрела, как в акульих зубах исчез ломоть мяса с предплечья. Ее мяса. Боли не было.
В первую секунду.
А далее в ее сознании не осталось ничего, кроме боли — выворачивающей, ослепительной, не ведающей пределов.
Рана осклабилась растрепанно и сочно, обнажив кость. Кровь выплеснулась на морду старухи, и чудище алчно припало к вывороченному мясу, накрыло рану кожистыми складками, обрамлявшими пасть вместо губ. С тошнотворной жадностью, чавкая, принялось лакать, сосать, тянуть из раны. Соседка твари, опьяненная запахом и видом, судорожно стянула с рыла маску, ринулась к руке, и Аля сквозь водопад слез увидела, как перемалываются в клыках монстра ее бедные распухшие пальцы. Струи крови выстрелили из обрубков на кисти, словно фонтанчики газонных разбрызгивателей, по странной прихоти садовника не прозрачные, но алые. Уцелевший большой палец ожесточенно сгибался и разгибался, точно подыхающий червь. Будто голосовал, пытаясь тормознуть проезжающий автобус.
Воя, Аля рухнула на колени. Боль была мощная, нестерпимая, и Аля могла бы сравнить ее с пламенем, охватившим с головы до ног — если бы была в состоянии сравнивать. Чья-то когтистая пятерня бесцеремонно ухватила девушку сзади за волосы, и, опаляюще дыша, сбоку над плечом нависла одутловатая, в оспинах, харя — точно луна, сошедшая с орбиты и падающая на планету. И луну эту понизу раскалывала трещина.
Трещина, полная зубов.
Глаза старухи блеснули мертвенным электрическим светом. Никаких метафор — лупетки ведьмы полнились жидким серебром, как у ночных животных, заснятых натуралистом на специальную камеру.
Аля в панике оглянулась. Виталик спешил на помощь. Тряска швыряла его от кресла к креслу. Неважно — он вырвет Алю из хрычовкиных лап. А потом старухи, мимо которых пробирался парень, не сговариваясь, вывалились в проход и повисли на нем. Облепили, словно поклонницы, которые прорвались на ковровую дорожку к поп-звезде. Еще одна бабка перегородила ему путь, обняла, обволокла всей стокилограммовой тушей и скрыла от Али.
Виталик заголосил — сперва возмущенно, затем испуганно.
Аля присоединилась к его крику.
Хватка карги усилилась — хотя, казалось бы, куда еще? Старуха рванула девушку к себе. Не устояв, Аля провалилась в гору колышущейся, пружинящей плоти, смердящей духами, пóтом и табаком. Щека утонула в дряблых подушках, выпирающих из выреза. Старуха торжествующе захихикала. Звук, казалось, исходил из-под подбородка, не изо рта.
Из далекого далека, с другого полушария, с Южного полюса доносились истошные, истеричные вопли Виталика. Под их аккомпанемент Аля забилась в мясных объятьях, как муха в липучке. Старуха, забавляясь, ослабила хватку, чтобы Аля смогла выпрямиться. Когда это случилось, когти сомкнулись и потянули девушку обратно, выламывая руку, выворачивая в локте. Хватка опаляла кожу, и Аля почти видела, как та лопается и сползает с кости волглым чулком. Она закричала, теперь от боли и бешенства, размахнулась свободной рукой и обрушила рюкзак на голову противницы. Места для замаха было недостаточно, и удар вышел смазанным. Но он достиг цели.
Старуха тряхнула башкой и исступленно заморгала. На помощь ей пришла соседка: сцапала Алю за посиневшие и распухшие, словно сардельки, пальцы, торчащие из кулака приятельницы. Принялась выкручивать. Боль унесла Алю, как на ракете, куда-то в стратосферу. В глазах заплясали фиолетовые круги. Воображение услужливо подсунуло ей картину: чумазый, весь в жиру, отвратительный обжора, отламывающий крылышко у жареной перепелки.
Аля рванулась вперед и впилась зубами в старухино ухо.
Скользкий, стылый моллюск с жемчужиной сережки в паутине скомканных кудряшек хрустко сплюснулся между небом и языком. Аля вгрызлась в хрящ. Рот наполнился солью и медью.
Старуха сипло, басовито взревела, дернула кумполом. Ее свободная рука взвилась, метя когтями в глаза той, что из жертвы превратилась в соперницу. Але пришлось выплюнуть ухо и отшатнуться. По подбородку Али побежала кровь, превращая девушку в киношного вампира. Старуха, остервенело вращая гляделками, сорвала свою маску. Под маской оказался напомаженный, как у клоуна, рот. Подо ртом — жирный подбородок.
Под подбородком — второй рот.
Не просто рот — пасть.
Края трещины, пересекающей горло старухи, разошлись. Ширящийся провал обнажил кривые треугольные зубы, похожие на осколки кувшина, которые кто-то воткнул в морщинистую плоть шутки ради. Голова старухи откинулась назад под неестественным углом, как крышка деревянной пивной кружки — у Али была такая, Виталик привез из Праги, — и пасть превратилась в ощеренный колодец с сочащимися влагой стенками цвета заветренного мяса, в складках которых подрагивали узлы синюшной ткани.
Рядом кто-то истерично завизжал. Аля не поняла, что кричит она сама.
Играючи преодолев сопротивление, старуха потянула Алю ближе и захлопнула пасть на ее руке, как капкан. В пробивающемся сквозь шок изумлении Аля лицезрела, как в акульих зубах исчез ломоть мяса с предплечья. Ее мяса. Боли не было.
В первую секунду.
А далее в ее сознании не осталось ничего, кроме боли — выворачивающей, ослепительной, не ведающей пределов.
Рана осклабилась растрепанно и сочно, обнажив кость. Кровь выплеснулась на морду старухи, и чудище алчно припало к вывороченному мясу, накрыло рану кожистыми складками, обрамлявшими пасть вместо губ. С тошнотворной жадностью, чавкая, принялось лакать, сосать, тянуть из раны. Соседка твари, опьяненная запахом и видом, судорожно стянула с рыла маску, ринулась к руке, и Аля сквозь водопад слез увидела, как перемалываются в клыках монстра ее бедные распухшие пальцы. Струи крови выстрелили из обрубков на кисти, словно фонтанчики газонных разбрызгивателей, по странной прихоти садовника не прозрачные, но алые. Уцелевший большой палец ожесточенно сгибался и разгибался, точно подыхающий червь. Будто голосовал, пытаясь тормознуть проезжающий автобус.
Воя, Аля рухнула на колени. Боль была мощная, нестерпимая, и Аля могла бы сравнить ее с пламенем, охватившим с головы до ног — если бы была в состоянии сравнивать. Чья-то когтистая пятерня бесцеремонно ухватила девушку сзади за волосы, и, опаляюще дыша, сбоку над плечом нависла одутловатая, в оспинах, харя — точно луна, сошедшая с орбиты и падающая на планету. И луну эту понизу раскалывала трещина.
Трещина, полная зубов.
Страница 6 из 7
