Ведьма

1. Ей осталось всего два слова

— Бинты, полотенца, несите что угодно!

Ведьма, зажав живот руками, с ужасом смотрела на носившихся и надрывавших глотки Пауков. Рядом баюкала свою руку Соль, на полу лежал побелевший Бык — кто-то подложил ему под голову грязно-розовый рюкзак, в паре метров сидел, прислонившись к стене, Хромой. Ведьме хотелось повернуть голову, посмотреть назад, туда, куда уставился Хромой. Посмотреть на гору трупов, для которой в морге Могильника не было места. В последний раз посмотреть на Черепа, пока его не забрали.

Ведьма прижалась к дрожавшей Соли. Короткие светлые волосы последней топорщились, как перья менявшего оперение птенца, левой ногой Соль стучала по полу, а культя правой ноги дрожала.

Хотелось спать. Закрыть глаза, опустить руку и позволить внутренностям выпасть на ледяную белую плитку.

И Ведьма заснула.

Это был самый крепкий, самый спокойный, самый короткий сон. Случайный глоток воздуха, вырванный с боем тонущим человеком. Последние спокойные минуты младенца в утробе матери перед тем, как он осознает, что ему перестало хватать места.

Последние секунды перед рассветом.

И Ведьма проснулась. Тёплый, непроницаемый кокон одеяла, сопение с соседних кроватей, беспорядок в общей спальне, оглушающе громкий щебет птиц, прохладный, играющий с занавесками ветер, нашедший путь в спальню через приоткрытое окно, сладковатый запах, словно смесь запахов недавно сорванных трав и моркови, накрывал всех в спальне, словно второе одеяло.

На подоконнике медленно роняла свои ярко пахнувшие белые соцветия цикута в банке.

Ведьма вскочила и побежала в уборную. Из зеркала на неё смотрела маленькая девочка, на тринадцать лет младше, чем была вчера.

Она ясно помнила, как в её первый день в Доме девочки сбежали к ручейку неподалёку от Дома и нарвали много-много сладко пахнувших белых цветов.

И в который раз она оказывается в этом дне?

Слёзы обожгли холодные щёки. У маленькой зеркальной девочки лицо вмиг покрылось пятнами, а глаза опухли, стерев все следы нынешней и будущей красоты. Вот она — с красным носом, из которого не перестают течь сопли, поредевшими слипшимися волосами, искажённым лицом. Вот её истинное лицо.

— А-а-а!

Зеркало разбилось, а уши пронзила боль. Что это?!

Испуганная до смерти Ведьма медленно подняла руки, провела ими по ушам и шее и поднесла их к лицу. Маленькие детские ладошки были в тёмно-красной крови. Ведьма больше не слышала щебета птиц. Только неясный гул и один единственный голос.

— Всё хорошо. Я здесь.

Ведьма обернулась и посмотрела на Черепа, стоявшего в дверном проёме, — взрослого и мёртвого — таким он был, когда Ведьма заснула. Восковая кожа, заплывшие глаза, рана в животе, окрасившая его жёлтую футболку в бордовый цвет. Восходящее солнце создавало ореол света за его спиной, а запах цикуты кружил голову.

Череп прикоснулся к ушам Ведьмы, провёл гигантскими ладонями вдоль шеи к плечам и обратно, собирая не перестававшую течь кровь.

— Ты оглохнешь, но меня всё равно услышишь, ослепнешь — меня увидишь, умрёшь — я буду жить в тебе. Ты же этого хотела, да? Теперь мы всегда будем вместе.

Череп улыбнулся, обхватив своими огромными руками шею Ведьмы. Хруст, боль и она снова засыпает. Но теперь уже с ним. Навсегда…

Ведьма открыла глаза, захлёбываясь терпким влажным воздухом — неужели его всегда было так много?

— Наконец-то проснулась!

С хриплым сипением поднявшись и заправив спадавшие на лицо седые волосы за уши, Ведьма посмотрела на вислоухого большеглазого мальчика, разбудившего её стуком бус из колокольчиков и грецких орехов.

— Ты была права, — воскликнул мальчик. — Эти бусы и правда отгоняют кошмары! Хотя, чего я удивляюсь — это же ты их сделала.

— Когда пришёл?

— Да только что!

«Только что» могло означать минуту назад, час назад, день назад, месяц назад или любую дату по желанию. Этот мальчик не ладил со временем, относился к нему, как к предателю. Нервно оглядывался на сотни развешенных переставших работать часов, как на злейших врагов — Ведьма множество раз пыталась их чинить, некоторое время внутри домика даже раздавалось тиканье — как шажки множества маленьких неуклюжих зверьков, но часы снова останавливались. Ведьма вздыхала и снова по мере возможностей возобновляла их ход, но с тех пор, как встретила мальчика, прекратила попытки. Сложно заниматься тем, что ненавидит тот, кто стал ей по-своему дорог. Сложно чинить сотни часов, ведь она — Ведьма, а не Часовщик.

— Хватит уже, — просипела Ведьма. — Они не кусаются.

— О нет, ещё как кусаются! — проворчал мальчик, распахивая сундук с золотыми монетами и картами сокровищ.

Несложно было прочитать его главный страх, даже не будучи чудотворцем — до дрожи в ногах он боялся постареть, опоздать, не успеть чего-то.

От двух последних страхов Ведьма могла его избавить парой слов. Что же до первого… Никому из ныне живущих людей не удалось его избежать. Впрочем, рассказ про Бенджамина Баттона до сих пор оставался для Ведьмы самым страшным из всего ею прочитанного. А читала она много.