Великий Никто

Постельное белье приятное, прохладное, а вот воздух душный, жаркий. Если бы не белье, я бы уже вспотел. Я спал на большой кровати, простоватой в своей форме, в безликой комнате, где есть только комод, зеркало и большое окно. Море. Я снова вижу его, так близко. Таким нарисованным. Я вижу очертание белой яхты, еще одной, еще… Удивительная картина. Я хочу смотреть на нее. Иных мыслей я пока не допускаю, хватит с меня. Я вообще много думаю в последнее время. Может быть, раньше мой секрет был в том, что я почти ни о чем не думал, а тупо следовал за тем, что мне говорят, чтобы спасти тех, кто мне дорог? Смешно, но никого дорогого мне больше не осталось. Я не общался со своими друзьями несколько лет, с тех пор как Уизли уехали в Египет, решив, что хватит с них этого Лондона, с тех пор как Гермиона отправилась в Австралию за родителями и осталась там. Нельзя дружить на таком расстоянии, да и нет смысла. У нас больше нет ничего общего. Мы слишком разные. Удивительная моя способность оставаться в одиночестве.

Я встаю. Осматриваю себя — одно нижнее белье, да и то не мое. Надо и об этом подумать, но я хочу видеть море. Плевать, как я оказался здесь, но надо воспользоваться шансом. Никогда не видел. Никогда не думал, что так хочу. Я опираюсь о подоконник, смотря через открытое окно. Вижу громаду белого лайнера, при всем своем величии весьма изящного. Он слишком далеко, но дома рядом с ним на берегу такие маленькие, что мое сознание не в силах представить себя рядом с этим лайнером. Я слышу море. Ритмичный, успокаивающий плеск волн, этот незнакомый мне, сырой, влажный запах. Плевать на духоту, я готов остаться здесь навечно. Я слышу крики чаек, вижу их силуэты в небе. Мне виден небольшой склон, тщательно ухоженный сад на нем, красивый кирпичный забор… и пляж. Боже мой, я вижу пляж, к которому можно спуститься по наклонной деревянной дорожке. Я так хочу на пляж, что забываю обо всем. Кто я. Где я. Где Малфой.

Я как ребенок, который отчаянно хочет добраться до рождественских подарков.

В моем представлении, тот Великий Никто, которым я хотел бы быть, мог бы так жить. В уединении. В этом райском месте. Я отворачиваюсь от окна — но что же мне, в трусах идти? А какая разница, тут же забор. Пойду в трусах. Тем более, что мне особенно нечего стесняться. С такой работой, как у меня, трудно растолстеть.

Хотя даже если бы у меня был огромный живот, я бы что, купил сплошной женский купальник?

У меня определенно слишком странные мысли. Это все потому, что я так давно не ел, что тело ест само себя. Наверное. Не знаю. Желудок точно обернулся вокруг себя и довольно себя переваривает, тихо урча.

Шлепая босыми ногами по деревянному полу, я выхожу в коридор. Натыкаюсь на пару дверей, ведущих в туалет и ванную, все простое, безликое и для меня вполне уютное. Наконец я обнаруживаю что-то вроде гостиной. С одной стороны — крепкая входная дверь, с другой — выход на террасу.

И тут я вижу еду. Господи, еда. Как я ее люблю, оказывается, после двух суток голода. Или стоп, а сколько я спал? Я смутно помню, как добрался сюда. Или уже не помню. Мне кажется, что в одну секунду я еще был в офисе, а в другую — уже в кровати. Мне не хочется думать об этом, когда есть еда. Я не парюсь, чья это еда. Кто бы ни был здесь хозяином, он явно отсутствовал, а, значит, можно поесть. Ну или я потом объясню, что умирающему человеку нужно было помочь бороться с гипогликемией. Мне.

Я залпом выпиваю стакан сока. Еще. Не понимаю, какого он вкуса: слишком сильно хочу пить. Закусываю бутербродом, покосившись на кашу. Нет, я из нее уже вырос и еще не настолько состарился, чтобы есть эти овсянки. Вот бутерброды — это по мне. Мой желудок, наверное, так не считает, но я думаю, он меня простит, главное, чтобы это было съедобно. Мне кажется, что никогда ветчина не пахла так вкусно, как сейчас. Я закусываю помидором прямо так, не разрезая. Дьявольски вкусно. Смотрю на море. Как во сне. Во сне бывает так вкусно? Вряд ли. С запоздалым разочарованием обнаруживаю омлет, но я уже вроде как не хочу есть. Вредно за три секунды перекусывать, но я решаю, что голодный человек жрет все, что видит. А два дня — это тот срок, когда уже нельзя обжираться? Я вроде помню, что голодающего рвет от еды. Прислушиваюсь к себе. Да нет, вроде ничего такого.

Ладно, к делу. Где Малфой? Это его дом? Если так, то… Я не знаю. Его дом смущает меня меньше, чем его присутствие под столом. Чем его губы на моем члене. Отличный опыт, жаль, что я мало что помню. Я бы повторил, стоит признаться. Наплевать на фамилию. А ведь я второй раз иду по той же схеме: я в шоке, я рад, я плюю на то, кто он, и хочу еще. И он опять исчезает. Сказка.