Вера

Дар от Бога, мог бы сказать Чарльз. Он всегда в это верил. Но его дар только что помог убить другого человека. Солдаты инстинктивно обстреливали склон именно в том месте, на которое Чарльз указал раньше. Иначе им бы понадобилось намного больше времени, чтобы определить, где находится снайпер.

Он помог убить снайпера, чтобы спасти другие жизни, Чарльз понимал это. Но он никогда не хотел помогать убить кого-либо.

Это было вне его понимания.

Когда они возвращались назад, больше не подвергшись нападениям, Каталина сказал почти сквозь зубы:

— Ты хорошо поработал там.

Чарльз не ответил. Все его внимание, оставшееся от наблюдения за пациентом, было поглощено размышлениями о том, что его дар может быть использован для убийства, и попытками понять, почему Бог допускает это.

Этим вечером он получил письмо от Эрика.

«Я гордился собой за то, что был так прямолинейно честен с тобой в моем письме. А затем я открыл твое и нашел там отчет об отмывании мертвых. Меня пугают мысли об этих убитых во Вьетнаме людях, о том, как легко ты можешь стать одним из них. И все же я рад, что ты ничего не скрываешь от меня. Даже этого.»

Одну вещь я скрывал от тебя. Нет, не скрывал, скорее не делился ею с тобой раньше. Я помогал ликвидировать мертвых в Освенциме. Тела нужно было переносить из газовой камеры в крематорий. Я начал делать это в возрасте тринадцати лет. Мы работали молча, ужасно стыдясь… стыдясь того, что мы живы. Я бы хотел оказать тем людям ту же достойную услугу, которую ты оказываешь вашим павшим солдатам. Но все, что я мог, это складывать их в кучу, чтобы затем их сожгли, как мусор. Твоя работа продолжается. Но, я думаю, ты и так уже это понял.

Что касается меня, прежде чем ты спросишь — да, я пошел в храм, как прилежный еврейский мальчик. Это было слишком долго. Некоторые члены общины помогают организовать завтра марш протеста против войны, я пойду туда. Рейвен тоже хочет пойти, но один из нас должен остаться с Джин. Я пообещал ей, что в следующий раз она будет радикалом, а я родителем. Это важно — то, что мы продолжаем высказываться, продолжаем протестовать против этой бессмысленной войны.

Весна в самом расцвете. Ты бы видел сейчас свой сад. Даже я могу назвать его храмом. Джин решила, что лягушки более интересны, чем черепахи, так что я прикладываю рисунок одной из них вместе с рисунком меня. Может быть, у тебя получится понять разницу между ними, в отличие от меня. Она часто спрашивает, где «папины мысли», и утверждает, что раньше они всегда были рядом с ней. Конечно, я сказал ей, что ты думаешь о ней каждый день, каждый час.

Это то, как часто я думаю о тебе.

Я люблю тебя. Возвращайся домой, ко мне«.»

Чарльз сложил письмо и засунул его в карман рубашки, так что оно могло побыть всего в нескольких сантиметрах от его сердца до того момента, когда он сожжет его позже ночью. Затем он взглянул на рисунки, сделанные блестящим карандашом. Для него было очевидно, на каком из них был Эрик, а на каком лягушка, но, возможно, не все бы с ним согласились. Он повесил оба рисунка над своей койкой.

— Кто их нарисовал? — дружески спросил Муньоз. Его койка была рядом с койкой Чарльза.

— Моя дочь. Джин. Ей три.

— Уверен, она милашка. Не дает маме передохнуть.

— Мать Джин умерла, когда ей был всего год, — осторожно ответил Чарльз.

— О, черт. Очень жаль это слышать, — его искренность тронула Чарльза, навсегда превратив из Муньоза в Армандо, из товарища по оружию в друга. И хотя он представлял горе, которое Чарльз никогда не испытывал по отношению к незнакомой женщине, его намерения были чисты. — Кто заботится о ней, пока ты тут?

— Моя сестра Рейвен. И Эрик. Мой… лучший друг.

— Они женаты? — спросил Армандо. — Твоя сестра и твой друг.

Чарльз спрятал улыбку.

— Нет, хотя некоторые люди задаются вопросом, что происходит между ними.

— Время покажет, — сказав это, Армандо вернулся к своему важному занятию — раскуриванию сигареты.

После того, как настала ночь, он сжег письмо Эрика, а «The Mamas & the Papas» закончили петь по радио«California Dreamin'», Чарльз написал ответ на линованной бумаге из блокнота, расправив ее на собственных коленях. Он знал, как напугает Эрика его рассказ об атаке снайпера, но также он знал, что должен оставаться честным.