Вере селен

Она поднималась с расстеленной кровати — прекрасная, смуглая, с разметавшимися по изящным плечам черными волосами. Она всегда умела наносить макияж со вкусом, подчеркивая красоту высоких скул, аристократически-раскосых, «чингизидовских» глаз, идеально очерченных губ. Золотые серьги с бриллиантами, подаренные Михаилом на день рождения любимой девушки, шли ей как никому другому — также как и кружевное белье, подчеркивающее тонкую талию, крепкие округлые груди и крутые бедра Айсылу. При взгляде на это идеальное, столь знакомое тело, Михаил почувствовал как все страхи, сомнения, все непонимание этого дня исчезают под натиском всепоглощающего первобытного влечения.

Тонкие пальцы коснулись его губ, потом их сменили ее губы — такие сочные, нежные, страстные. Михаил жадно ответил на поцелуй, проводя руками по стройному, соблазнительно-округлому телу. Тонкие пальцы татарки, тем временем, быстро и умело расстегивали пуговицы на его одежде.

— Я так соскучилась, — шепнула Айсылу увлекая Михаила к кровати. С хриплым рыком он навалился на нее, сжимая и лобзая ее груди, наслаждаясь бархатистым касанием нежной кожи. Кружевные трусики скользнули по длинным ногам, которые Михаил тут же раздвинул коленом, нащупывая вход в податливую влажную мякоть. Айсылу выгнулась дугой, закусив губу, так, что из нее брызнула кровь, когда Михаил вошел в нее.

— Я так скучала, — прошептала она, когда они уже позже лежали рядом, лениво лаская друг друга, — мне так тебя не хватало. Ты ведь не бросишь меня, правда?

— Нет, — горячо сказал Михаил, — нет, больше никогда!

— До самой смерти? — прошептала она ему на ухо.

— Да! — выдохнул Ринатов, только спустя мгновение осознав, что голос спрашивавший это принадлежал совсем не его девушке. Едва он осознал эту мысль, как Айсылу откинула голову и страшный лающий хохот вырвался из ее горла. Глаза девушки страшно блеснули и погасли будто остекленев, кожа, которой касался Ринатов, разом покрылась жесткой шерстью. В воздухе разлился мерзкий запах гниения и одновременно — псины.

— Неееет!— Ринатов отпрянул от кровати, с грохотом сшибая столик и опрокидывая блюдо с вонючим гниющим месивом, в котором копошились белые черви. В спешке натягивая все что, подвернулось под руку, он отчаянно бился об дверь, сумев распахнуть ее только с третьего раза. Кубарем Михаил скатился по лестнице, чувствуя, что сходит с ума и страстно надеясь, что так и есть, что то, что лежит нынче у него в кровати, это видение его горяченного бреда, а не страшная реальность.

Хотя — о какой реальности может идти речь, когда сегодня он страстно любил девушку, которую уже месяц никто не числит живой, а тело прекрасной и неверной Айсылу на его глазах обернулось полуразложившимся трупом сторожевой собаки.

В сторожке у шлагбаума горел свет, когда туда ворвался кое-как одетый Ринатов.

— Толя! Толик, черт тебя побери! — Михаил тряхнул за плечо сидевшего спиной к нему охранника, разворачивая его к себе. На бизнесмена невидяще уставились застывшие глаза, горло Толика было разорвано, форму покрывали пятна запекшейся крови.

Злорадный, совершенно нечеловеческий хохот раскатился в ночи, пока Ринатов, вручную откинув шлагбаум, спешно садился в машину. Дрожащими руками он только с пятой попытки смог вставить ключ, повернуть его и выехать с базы. И, прежде чем въехать под полог казавшегося сейчас спасительным леса, Михаил еще успел увидеть в зеркальце заднего обзора, как с неба, взмахивая огромными крыльями, опускается на землю исполинская тень.

Дверной звонок заходился в оглушительном перезвоне, вырывая Семена Игнатьева из глубокого сна, в который его погрузила очередная доза алкоголя. Охая и матерясь, краевед дрожащей рукой нашарил на стене выключатель и, щелкнув им, напялил очки. При взгляде на настенные часы, его лицо исказилось от злости.

— Ну, я им покажу, — бормотал он, вставая и двигаясь к двери, — какого черта…

Он долго возился с замком, матерясь от того, что пальцы его совсем не слушались и морщась от оглушительного трезвона, терзавшего и без того раскалывающуюся от боли голову. Наконец замок подался.

— Ты совсем ох… — слова ругательства замерли на губах Игнатьева, когда он увидел на пороге Михаила Ринатова, взъерошенного, тяжело дышавшего, с бледным как мел лицом.

— Михаил Артурович, что с вами… как, — растерянно произнес краевед.

— Эти… ваши колдуны, — просипел бизнесмен, — отведи… отведи меня к ним. К самому крутому, какой только есть… отведи.

— Но… — Семен Игнатьев замолчал, видя как Ринатов дрожащими пальцами раскрывает бумажник и сует краеведу ворох мятых купюр — уже не красных, зеленых.

Всю дорогу они не перекинулись и десятком слов-только Игнатьев, которому передалась нервозность его путника, время от времени показывал где свернуть. На языке у краеведа вертелось множество вопросов, но, каждый раз он осекался, глядя на осунувшееся, постаревшее лицо Ринатова и на седину, заметную даже на короткой стрижке. Не укрылось от него и с какой опаской поглядывал Ринатов в зеркальце.