Вериги

Для того, чтобы хоть как-то, но дать своему телу отдых после дневных монастырских послушаний, Максим был вынужден в течении всей ночи держать свое тело на весу, опираясь на свои локти в полулежащем состоянии. Стоя на длинных монастырских Богослужениях, Максим был нередко поглощен только одной мыслью: «только бы выдержать и только бы не свалиться с ног до конца службы»… Через неделю этих особенно жестоких в своем начале телесных и душевных пыток, Максим начал замечать в своей душе первые духовные последствия ношения вериг.

Во первых: ему уже не нужно было приковывать свой непрерывно убегающий от памяти Божией ум к помыслам о Боге. Вериги своими жестокими болями заставляли Максима непрерывно взывать ко Христу.

— Господи помоги… — Господи, не остави… — Господи, дай мне выдержать эту пытку хотя бы еще на один день… Во вторых: он уже не мог принимать участия в пустословии окружающих его братий. В то время, когда братия рассказывали друг-другу какие-либо смешные или веселые истории, Максим едва-едва не теряя своего сознания от очень сильных и режущих его тело болей, думал только обо одном.

— Господи, не оставь меня… Максиму было явно не до пустословия.

В третьих: он понял, что выдержать это ежедневное свое сгорание в огне вериг, можно. Хотя он почти совсем не спал ночами, но зато он поневоле был вынужден молиться Богу почти во все время своей невольной еженощной бессонницы.

В четвертых: вериги вдруг неожиданно «ожили» на теле Максима. Впервые это произошло в трапезной монастыря, когда кто-то из братии монастыря начал вслух осуждать чей-то очень грубый и греховный проступок, и как только Максим захотел раскрыть свой рот и сказать, что так действительно поступать нельзя, как вериги с неожиданной силой так сильно сдавили Максиму грудь, что он едва-едва не поперхнулся своим супом.

— А ты то чем лучше других? — услышал внутри себя Максим чей-то очень ясный и отчетливо прозвучавший внутри него голос.

В другой раз вериги приподняли его над его кроватью и так, держа его на весу, чей-то спокойный голос спросил Максима.

— Можешь ли ты вырваться из этих стальных цепей? Не намного ли крепче эти стальные толстые цепи твоего немощного тела?

— Не могу. Скорее тело мое распадется на куски, чем порвутся эти толстые железные цепи, — ответил Максим.

— Знай, — ответил Максиму чей-то очень спокойный и ясно слышимый душе Максима голос, — Любовь Божия к тебе, в бесконечное количество раз крепче этих стальных цепей. Христос никогда не отдаст тебя врагу.

Спустя несколько мгновений, Максим опять был опущен на свою постель. Все, казалось, было, с духовной точки зрения, почти безупречно. Молитва Максима стала почти непрестанной и внимательной. Вериги помогали Максиму не принимать участия во многих мелких и повседневных грехах окружавшей его братии, самым ясным и простым способом он получил удостоверение в крепости любви Божией к человеку и даже, однажды, вериги запретили ему произнести словесное осуждение над своим ближним.

Но однажды ночью, с Максимом произошло нечто ужасное. Три мужских блудных осквернения во сне за одну ночь! Ничего подобного с Максимом не происходило никогда! Какой-то частью своей души Максим понимал, что причиной этого кране неприятного для него события, являлось ничто иное, как ношение им вериг. Вечером, как только выдалось свободное время, он был на приеме у о. Василия.

— Ты смотри у меня! Что бы этого больше не повторялось! — сказал о. Василий.

Максим вышел из кельи схиархимандрита и духовника обители в крайнем смущении духа.

«Да как только у него повернулся язык дать мне такое безумное наставление?!» с великой горечью подумал Максим,«ведь осквернения со мной происходят во сне; притом совершенно помимо моей воли, разве я могу сделать так что бы они больше не повторялись?!»… Ночные осквернения, впрочем, как неожиданно пришли, так же неожиданно и ушли. Но спустя месяц, с Максимом произошло то, чего он более всего опасался в тайне своей души. По монастырю разлетелся слух о том, что Максим носит вериги.

Один из знакомых ему послушников, как-то фамильярно хлопнул Максима по спине, и по всей комнате, в которой находилось еще несколько послушников, ясно и звонко разнесся звон металлических цепей… — О! — потирая ушибленную руку, уважительно сказал ударивший его по спине послушник, — Да ты, никак, вериги носишь пудовые… Уж больно тяжелы!

Максим, ничего не сказав, молча вышел из комнаты, в которой он работал, так и не докончив начатого им дела.

Два дня он ходил, как в воду опущенный. Зная, что в мужском монастыре все слухи разлетаются с не меньшей быстротой, чем в женском, Максим ждал вызова к игумену и крайне неприятного разбирательства по этому вопросу. Впутывать духовника обители, при выяснении этого вопроса, Максиму явно не хотелось. Максиму было уже немало лет, и он не вчера родился, чтобы не видеть того, что между игуменом и духовником обители давно уже присутствует застарелая и, поэтому, трудно поправимая неприязнь к друг-другу. Внутренне Максим неожиданно для себя попал в очень сложное положение.