Вернисаж искуса

Странно, но мое безумное тело почти зверя вполне сносно чувствовало себя в этом безумстве же стихии, адекватно реагируя и предугадывая все его порывы, перемены, да, и стихия словно чувствовала своего, огибая меня струями ветров со стороны, раздвигая передо мной даже потоки воды, как будто понимала, что мне и деваться от нее некуда, что она теперь — это и мой дом, это и моя крепость, в которой я лишь и могу спрятаться от всего остального, что было не нашим с ней… до такой степени, что я и не сразу понял, что это был шторм, я все еще вспоминал солнце, жалея, что отказался от игры в жизнь ради этой пародии на нее.

Конечно, сейчас я хотел бы отказаться вообще от всего этого, мне бы жутко хотелось, чтобы и стихия вдруг забрала меня отсюда, унесла в свои края, но она, видимо, понимала, что наши края — это совсем не это временное буйство протеста, предназначенное для других, а, может быть, я нужен был ей здесь для чего-то, ну, чтобы был тут кто-то близкий ей, поскольку сейчас тут вообще ничего не было, даже города словно бы не было — это был полный хаос людских тел, обрывков и обломков деревьев, кусков крыш, всего городского мусора, мечущегося в асфальтовом море с бетонными берегами островов, по ущельям улиц и оврагам вражеских переулков…

О, да, мне их всех было опять жаль, в них не было былого превосходства, они не могли противиться и моей жалости, а уж я-то представлял, как тяжело на их месте понимать свою беспомощность, беззащитность перед чем-то громадным и непознаваемым, особенно, после того, когда ты сам себе казался великим, всемогущим, чуть ли не богом всего этого — и вот расплата за слепоту и близорукость зеркал! Бездумно это воспринимать было куда легче, как и саму их жизнь, да, ведь и сейчас они считали, что живут, предпочитая и это моему! Да, как и многие глупцы считают, что они мыслят, что они даже мудры, если их слушают и даже кивают при этом… Слушающий да услышит, что говорит говорящий!

О, нет, я так заблуждался только прежде, пока не взглянул на себя со стороны, сойдя с холма своего разума, увидев только эту пустую почти суму мудрости, от которой осталось только одно слово — ум. Ум, Бум, Гум, Шум Дум… Но чтобы суметь взглянуть со стороны, я и должен был прежде сойти с ума, перестать быть одновременно и зеркалом и зрителем. Другие это, возможно, увидели раньше, давно перестав меня слушать, широко зевая ли при этом лишь ртами, словно показывая, что хотели бы более съедобного…

Они же даже сейчас, когда умишки их забились в самые дальние углы этих растрепанных и размазанных по стихии тел, которые можно и не учитывать, не могут этого сделать, считая, что им просто опять не до этого, что они все — в борьбе, заняты очень важным делом — спасением собственной шкуры, вполне достойного одеяния рассудка и его чувственных отростков. Да, природные катаклизмы, которые даются для испытания ума, они воспринимают как искушения их телам, нервам и душам, словно последние могут чему-то научиться, переучиться в один миг… Воспитание чувств! Мои и не пытались, у меня некому было и заблуждаться в их способностях.

Конечно, меня они и считали совсем другим и, может, даже и не человеком, который мог существовать, лишь мысля, хотя я всего лишь сошел с ума на той же станции души, где раньше они проживали вместе, рядом, под его как бы крылом строя свое коммунальное гнездышко. Они считали меня никем, но это я сегодня вернулся в никуда, ведь здесь не было ничего и от их гордыни, самомнения — только эгоизм шкуры, спасающей саму себя! Увы, в обычное время это труднее увидеть под множеством их масок, которые в штиль так легко менять незаметно, плавно. В шторм все маски срывало, он их всех самих обращал в маски…

Массы масок

Поразителен не сам шторм, который может поразить по-разному, но истинно поразителен мир после шторма, особенно пораженный им город! Не смотря на деревья, выдранные с корнем из асфальтового черепа, на порванные струны проводов с вывернутыми колками столбов, перевернутые и выпотрошенные наизнанку утробы урн, сорванные с домов крыши и прочее, — он сам необычайно чист, выбрит и невероятно ароматен, поскольку уж воздух-то его был промыт сверху донизу. Это не наводнение, со всех сторон сводящее в него весь окрестный мусор, который он прежде вывозил туда назло зеленым пророкам…

Я тоже чувствовал себя таким же чистым до нитки, сухожилия, нерва, и уже весело смотрелся во все эти сверкающие свежестью стекла витрин, киосков, грязь в которых могла остаться только внутри, но для меня ведь теперь городом и было лишь то, что снаружи: улицы, внешние стены, крыши и черноокие стекла окон, черные ли очки их квартир. Да-да, и небо!