Посвящается Стэну, Кристоферу, Майклу и Говарду; Розарио и Патрисии; Памеле и Элейн; и Никколо. Этот роман Витторио посвящает жителям Флоренции, Италия...
336 мин, 42 сек 16438
— Тогда дай ее мне сейчас же, я так сильно жажду ее, я ослаб настолько, что умираю,— отвечал я.— О Господи, ты сама втянула меня во все это. Нет, нет, во всем виноват только я сам!
— Тихо, тихо, успокойся, мой возлюбленный, моя радость.
Ее рука обвила мою талию, и возле самого моего уха ее нежные губы жадно впились в мою плоть, словно она хотела собрать в складку кожу на шее, разогреть ее языком, а затем вонзиться в нее зубами.
Я ощущал себя совершенно опустошенным, и мысленно представлял, как мы вместе бежим по медовому лугу, существующему лишь для нас двоих, и я обнимаю, прижимаю к себе ее хрупкое тело.
— О мой нежный, наивный возлюбленный,— приговаривала она, насыщаясь моей кровью,— о, как невинна, как непорочна твоя любовь…
Затем неожиданно ледяным, обжигающим языком вонзилась в рану на моей шее, и я почувствовал себя так, будто длинные усики какого-то изощренно нежного растения, проникают в самые недоступные уголки тела.
Луговина по-прежнему расстилалась перед нами, необъятная и прохладная, вся сплошь покрытая цветущими лилиями. Была ли она со мной? Рядом со мной? В одно ослепительное мгновение мне показалось, что я стою там один и слышу ее крик, доносящийся откуда-то сзади.
Пока я находился в таком исступленном состоянии, мне хотелось, оказавшись в этом трепещущем вихре впечатлений от сияющих голубизной небес и нежных сломленных цветочных стебельков, повернуться и подойти к ней. Но краем глаза я заметил нечто великолепней; и сверкающее, заставившее дрогнуть душу.
— Понимаешь? Да? Теперь ты сам видишь!
Голова моя откинулась назад. Мечта исчезла. Высокие белые мраморные стены замка-тюрьмы снова окружили меня со всех сторон. Она обнимала меня и смотрела мне в глаза сверху, смущенная, растерянная, с окровавленными губами.
Я чувствовал себя беспомощным как дитя. Она подняла меня отнесла вниз по ступеням, в то время как сам я не смог бы пошевелить и пальцем.
Казалось, весь мир надо мной состоит из крошечных фигурок, усевшихся на балконах и зубчатых стенах крепости, смеявшихся, указывавших на • меня по-детски маленькими ручками, такими темными на фоне ярко полыхающих вокруг них факелов.
Красная кровь… Ощути ее запах…
— Но что это было? Ты видела? Там, на луговине? — спросил я ее.
— Нет! — рыдала она и выглядела очень испуганной.
Я лег на охапку сена — самодельную постель,— и бедные, истощенные, но нахальные сельские мальчишки тупо уставились на меня налитыми кровью глазами, а она., она рыдала, закрыв лицо руками.
— Я не могу оставить его здесь,— проговорила она.
Она уже была далеко, далеко от меня. Я слышал, как вокруг плачут люди. Неужели они восстали — эти опоенные зельем, обреченные на погибель человеческие создания? Я слышал их рыдания.
— Ты обязана так поступить, но сначала ступай
к котлу и отдай свою кровь… Кто произнес эти слова? Я не знал.
— …Время для Мессы…
— Ты не должна забирать его сегодня ночью.
— Почему они плачут? — спросил я.— Послушай, Урсула, почему все они вдруг заплакали?
Один из мальчишек, совсем худенький, истощенный, уставился мне прямо в глаза. Одной рукой он придерживал мою шею, а другой поднес мне ко рту чашку с теплым супом. Мне не хотелось, чтобы это пойло выплескивалось на подбородок, и я пил, пил и пил, едва не захлебываясь…
— Не сегодня…— послышался голос Урсулы, и я ощутил ее поцелуи на лбу, на шее… Кто-то оторвал ее от меня. Я чувствовал только, как резко отдернулась ее рука.
— Ну полно, Урсула, оставь его.
— Усни, мой дорогой! — крикнула она, слегка скользнув по мне юбками. — Витторио, спи!..
Чашка отлетела прочь. Тупо, в состоянии полнейшего опьянения, я смотрел, как ее содержимое медленно выливается и темным пятном растекается по сену. Она опустились передо мной на колени, с открытым ртом, нежным, ароматным и рдеющим.
Прохладными руками она обхватила мою голову. Кровь, хлынувшая из ее рта, потекла мне в горло.
— Любовь моя…— Мне хотелось снова увидеть ту луговину. Но фантазия не возвращалась.— Дай мне взглянуть на тот луг! Позволь побывать там еще раз!
Но уже не было и следа от той луговины, и снова передо мной возникло ее искаженное мукой лицо, а затем свет стал меркнуть, я попал в объятия тьмы, в голове зашумело… Я не мог больше сопротивляться. Я не мог ничего вспомнить… Но ведь кто-то произнес именно эти слова…
А затем — рыдания… Такие горькие… страдальческие… обреченные…
Когда я вновь открыл глаза, уже наступило утро. Слепящее солнце обжигало, а головная боль терзала невыносимо.
На мне верхом сидел какой-то человек, он пытался сорвать с меня всю одежду. Пьяный идиот. Я перевернулся, ошеломленный и слабый, охваченный приступом жуткой дурноты, и сбросил его, а потом, размахнувшись, ударил, оглушил до полного беспамятства.
Я попытался встать, но не смог. Тошнота была нестерпимой. Все вокруг меня еще спали. Солнце слепило глаза, обжигало кожу. Я прижался к сену. Жара опаляла голову, а когда я пальцами провел по волосам, они показались мне раскаленными. Головная боль пульсировала в висках.
— Тихо, тихо, успокойся, мой возлюбленный, моя радость.
Ее рука обвила мою талию, и возле самого моего уха ее нежные губы жадно впились в мою плоть, словно она хотела собрать в складку кожу на шее, разогреть ее языком, а затем вонзиться в нее зубами.
Я ощущал себя совершенно опустошенным, и мысленно представлял, как мы вместе бежим по медовому лугу, существующему лишь для нас двоих, и я обнимаю, прижимаю к себе ее хрупкое тело.
— О мой нежный, наивный возлюбленный,— приговаривала она, насыщаясь моей кровью,— о, как невинна, как непорочна твоя любовь…
Затем неожиданно ледяным, обжигающим языком вонзилась в рану на моей шее, и я почувствовал себя так, будто длинные усики какого-то изощренно нежного растения, проникают в самые недоступные уголки тела.
Луговина по-прежнему расстилалась перед нами, необъятная и прохладная, вся сплошь покрытая цветущими лилиями. Была ли она со мной? Рядом со мной? В одно ослепительное мгновение мне показалось, что я стою там один и слышу ее крик, доносящийся откуда-то сзади.
Пока я находился в таком исступленном состоянии, мне хотелось, оказавшись в этом трепещущем вихре впечатлений от сияющих голубизной небес и нежных сломленных цветочных стебельков, повернуться и подойти к ней. Но краем глаза я заметил нечто великолепней; и сверкающее, заставившее дрогнуть душу.
— Понимаешь? Да? Теперь ты сам видишь!
Голова моя откинулась назад. Мечта исчезла. Высокие белые мраморные стены замка-тюрьмы снова окружили меня со всех сторон. Она обнимала меня и смотрела мне в глаза сверху, смущенная, растерянная, с окровавленными губами.
Я чувствовал себя беспомощным как дитя. Она подняла меня отнесла вниз по ступеням, в то время как сам я не смог бы пошевелить и пальцем.
Казалось, весь мир надо мной состоит из крошечных фигурок, усевшихся на балконах и зубчатых стенах крепости, смеявшихся, указывавших на • меня по-детски маленькими ручками, такими темными на фоне ярко полыхающих вокруг них факелов.
Красная кровь… Ощути ее запах…
— Но что это было? Ты видела? Там, на луговине? — спросил я ее.
— Нет! — рыдала она и выглядела очень испуганной.
Я лег на охапку сена — самодельную постель,— и бедные, истощенные, но нахальные сельские мальчишки тупо уставились на меня налитыми кровью глазами, а она., она рыдала, закрыв лицо руками.
— Я не могу оставить его здесь,— проговорила она.
Она уже была далеко, далеко от меня. Я слышал, как вокруг плачут люди. Неужели они восстали — эти опоенные зельем, обреченные на погибель человеческие создания? Я слышал их рыдания.
— Ты обязана так поступить, но сначала ступай
к котлу и отдай свою кровь… Кто произнес эти слова? Я не знал.
— …Время для Мессы…
— Ты не должна забирать его сегодня ночью.
— Почему они плачут? — спросил я.— Послушай, Урсула, почему все они вдруг заплакали?
Один из мальчишек, совсем худенький, истощенный, уставился мне прямо в глаза. Одной рукой он придерживал мою шею, а другой поднес мне ко рту чашку с теплым супом. Мне не хотелось, чтобы это пойло выплескивалось на подбородок, и я пил, пил и пил, едва не захлебываясь…
— Не сегодня…— послышался голос Урсулы, и я ощутил ее поцелуи на лбу, на шее… Кто-то оторвал ее от меня. Я чувствовал только, как резко отдернулась ее рука.
— Ну полно, Урсула, оставь его.
— Усни, мой дорогой! — крикнула она, слегка скользнув по мне юбками. — Витторио, спи!..
Чашка отлетела прочь. Тупо, в состоянии полнейшего опьянения, я смотрел, как ее содержимое медленно выливается и темным пятном растекается по сену. Она опустились передо мной на колени, с открытым ртом, нежным, ароматным и рдеющим.
Прохладными руками она обхватила мою голову. Кровь, хлынувшая из ее рта, потекла мне в горло.
— Любовь моя…— Мне хотелось снова увидеть ту луговину. Но фантазия не возвращалась.— Дай мне взглянуть на тот луг! Позволь побывать там еще раз!
Но уже не было и следа от той луговины, и снова передо мной возникло ее искаженное мукой лицо, а затем свет стал меркнуть, я попал в объятия тьмы, в голове зашумело… Я не мог больше сопротивляться. Я не мог ничего вспомнить… Но ведь кто-то произнес именно эти слова…
А затем — рыдания… Такие горькие… страдальческие… обреченные…
Когда я вновь открыл глаза, уже наступило утро. Слепящее солнце обжигало, а головная боль терзала невыносимо.
На мне верхом сидел какой-то человек, он пытался сорвать с меня всю одежду. Пьяный идиот. Я перевернулся, ошеломленный и слабый, охваченный приступом жуткой дурноты, и сбросил его, а потом, размахнувшись, ударил, оглушил до полного беспамятства.
Я попытался встать, но не смог. Тошнота была нестерпимой. Все вокруг меня еще спали. Солнце слепило глаза, обжигало кожу. Я прижался к сену. Жара опаляла голову, а когда я пальцами провел по волосам, они показались мне раскаленными. Головная боль пульсировала в висках.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 49 из 93
