Посвящается Стэну, Кристоферу, Майклу и Говарду; Розарио и Патрисии; Памеле и Элейн; и Никколо. Этот роман Витторио посвящает жителям Флоренции, Италия...
336 мин, 42 сек 16396
— Он и плохой, и хороший одновременно, — ответил я. — И одно теснейшим образом связано с другим. Я понимал, какая борьба происходит в его душе! И я видел некоторые его работы, например ту картину, которую он писал вместе с Фра Джованни. — С тем художником, которого позже во всем мире нарекли Фра Анджелико. — И заверяю, что Филиппо просто великолепен. Иначе разве стал бы Козимо терпеть такое его поведение? Да ты ведь и сам все слышал!
— А Фра Джованни — святой? — задал еще один вопрос отец.
— Хм-м-м- Конечно. И знаешь ли, это прекрасно. Но ты, надеюсь, заметил, какие муки испытывал Фра Филиппо? Хм-м-м… Мне это понравилось.
Отец удивлено приподнял брови.
В свою следующую, и последнюю, поездку во Флоренцию он взял меня с собой, чтобы посмотреть все картины Филиппо. Тот факт, что отец помнил о моем интересе к этому художнику, поразил и тронул меня до глубины души. Мы посетили несколько домов, дабы полюбоваться самыми красивыми картинами, а затем отправились в мастерскую Филиппо.
Там мы увидели, что работа над запрестольным образом «Коронование Богоматери», заказанным Франческо Мариньи для флорентийской церкви, близка к завершению. Едва бросив взгляд на эту картину, я чуть не упал замертво — такой восторг и восхищение вызвала она во мне.
Я не мог сдвинуться с места — только всхлипывал и рыдал.
Никогда в жизни не довелось мне видеть что-либо прекраснее этого полотна: огромная толпа людей с застывшими, исполненными внимания лицами, великолепная группа ангелов и святых, по-кошачьи грациозные женщины и стройные фигуры небожителей-мужчин. Зрелище буквально привело меня в исступление.
Позже отец предоставил мне возможность посмотреть еще две работы гения — сюжетом для обеих послужило Благовещение.
Здесь, наверное, уместно будет упомянуть, что ребенком я исполнял роль архангела Гавриила, представшего перед Девой Марией с вестью о зачатии Христа в ее чреве, и, когда мы разыгрывали этот спектакль, предполагалось, что архангел должен быть обольстительным молодым человеком, а Иосиф войдет и — подумать только! — застанет свою невинную подопечную Деву Марию наедине с ошеломляюще прекрасным взрослым мужчиной.
Нашей веселой компании беззаботных, суетных мальчишек удалось придать спектаклю некоторую пикантность — иными словами, мы внесли в сюжет кое-что от себя. Насколько мне известно, в Писании нет упоминания о присутствии святого Иосифа на этом предопределенном свидании.
Роль архангела Гавриила оставалась для меня самой любимой, и потому изображения Благовещения доставляли мне особую радость.
Последнюю картину, которую я видел перед отъездом из Флоренции, Филиппо завершил в 1440-х годах, и, должен признаться, она превзошла все его прежние творения.
Архангел действительно выглядел существом неземным и в то же время был воплощением физического совершенства. Крыльями ему послужили павлиньи перья.
Охваченный восторгом, я испытывал в тот момент лишь одно страстное желание: немедленно купить картину и увезти ее в замок. Это оказалось невозможным — работы Филиппо не выставлялись на продажу. Отцу пришлось буквально силой оттащить меня от картины, и вскоре — кажется, на следующий же день — мы двинулись в обратный путь.
Лишь позже я осознал, с каким спокойствием он выслушал мои напыщенные разглагольствования о Фра Филиппо:
— Это поистине изысканное творение, оно уникально, но при всей своей оригинальности заслуживает одобрения людей с самыми разными вкусами, с точки зрения любых законов и правил. В том и заключатся гениальность: изменить, но до определенного предела, создать нечто несравненное, не выходя за рамки здравого смысла. Уверяю тебя, отец, именно это и совершил Фра Филиппо!
Остановить меня было невозможно.
— Таково мое мнение об этом человеке. Чувственность, которую он источает, страсть к женщинам, почти непристойный отказ от исполнения взятых на себя обязательств — все в корне противоречит монашескому чину. А ведь — подумать только! — он носит рясу, он — Фра Филиппо! И в лицах, которые он рисует, отчетливо проявляется следствие жесточайшей борьбы — этот взгляд, свидетельствующий о полном отречении…
Отец внимательно слушал меня, не перебивая.
— В этом все дело, — продолжал я. — Изображаемые им персонажи воплощают его собственный непрерывный компромисс с силами, с которыми он не может примириться, и эти образы печальны, мудры и никоим образом не праведны — они всегда отражают спокойную уступчивость, безмолвное страдание.
А когда уже в пределах собственных владений мы верхом поднимались по вьющейся среди леса довольно крутой тропе, отец весьма осторожно спросил меня, действительно ли хороши художники, расписывавшие нашу церковь.
— Отец, ты что, шутишь? — воскликнул я. — Они превосходны!
Он улыбнулся.
— Поверь, я совершенно в этом не разбирался, — сказал он. — Просто нанял самых лучших.
И растерянно пожал плечами.
Я рассмеялся.
— А Фра Джованни — святой? — задал еще один вопрос отец.
— Хм-м-м- Конечно. И знаешь ли, это прекрасно. Но ты, надеюсь, заметил, какие муки испытывал Фра Филиппо? Хм-м-м… Мне это понравилось.
Отец удивлено приподнял брови.
В свою следующую, и последнюю, поездку во Флоренцию он взял меня с собой, чтобы посмотреть все картины Филиппо. Тот факт, что отец помнил о моем интересе к этому художнику, поразил и тронул меня до глубины души. Мы посетили несколько домов, дабы полюбоваться самыми красивыми картинами, а затем отправились в мастерскую Филиппо.
Там мы увидели, что работа над запрестольным образом «Коронование Богоматери», заказанным Франческо Мариньи для флорентийской церкви, близка к завершению. Едва бросив взгляд на эту картину, я чуть не упал замертво — такой восторг и восхищение вызвала она во мне.
Я не мог сдвинуться с места — только всхлипывал и рыдал.
Никогда в жизни не довелось мне видеть что-либо прекраснее этого полотна: огромная толпа людей с застывшими, исполненными внимания лицами, великолепная группа ангелов и святых, по-кошачьи грациозные женщины и стройные фигуры небожителей-мужчин. Зрелище буквально привело меня в исступление.
Позже отец предоставил мне возможность посмотреть еще две работы гения — сюжетом для обеих послужило Благовещение.
Здесь, наверное, уместно будет упомянуть, что ребенком я исполнял роль архангела Гавриила, представшего перед Девой Марией с вестью о зачатии Христа в ее чреве, и, когда мы разыгрывали этот спектакль, предполагалось, что архангел должен быть обольстительным молодым человеком, а Иосиф войдет и — подумать только! — застанет свою невинную подопечную Деву Марию наедине с ошеломляюще прекрасным взрослым мужчиной.
Нашей веселой компании беззаботных, суетных мальчишек удалось придать спектаклю некоторую пикантность — иными словами, мы внесли в сюжет кое-что от себя. Насколько мне известно, в Писании нет упоминания о присутствии святого Иосифа на этом предопределенном свидании.
Роль архангела Гавриила оставалась для меня самой любимой, и потому изображения Благовещения доставляли мне особую радость.
Последнюю картину, которую я видел перед отъездом из Флоренции, Филиппо завершил в 1440-х годах, и, должен признаться, она превзошла все его прежние творения.
Архангел действительно выглядел существом неземным и в то же время был воплощением физического совершенства. Крыльями ему послужили павлиньи перья.
Охваченный восторгом, я испытывал в тот момент лишь одно страстное желание: немедленно купить картину и увезти ее в замок. Это оказалось невозможным — работы Филиппо не выставлялись на продажу. Отцу пришлось буквально силой оттащить меня от картины, и вскоре — кажется, на следующий же день — мы двинулись в обратный путь.
Лишь позже я осознал, с каким спокойствием он выслушал мои напыщенные разглагольствования о Фра Филиппо:
— Это поистине изысканное творение, оно уникально, но при всей своей оригинальности заслуживает одобрения людей с самыми разными вкусами, с точки зрения любых законов и правил. В том и заключатся гениальность: изменить, но до определенного предела, создать нечто несравненное, не выходя за рамки здравого смысла. Уверяю тебя, отец, именно это и совершил Фра Филиппо!
Остановить меня было невозможно.
— Таково мое мнение об этом человеке. Чувственность, которую он источает, страсть к женщинам, почти непристойный отказ от исполнения взятых на себя обязательств — все в корне противоречит монашескому чину. А ведь — подумать только! — он носит рясу, он — Фра Филиппо! И в лицах, которые он рисует, отчетливо проявляется следствие жесточайшей борьбы — этот взгляд, свидетельствующий о полном отречении…
Отец внимательно слушал меня, не перебивая.
— В этом все дело, — продолжал я. — Изображаемые им персонажи воплощают его собственный непрерывный компромисс с силами, с которыми он не может примириться, и эти образы печальны, мудры и никоим образом не праведны — они всегда отражают спокойную уступчивость, безмолвное страдание.
А когда уже в пределах собственных владений мы верхом поднимались по вьющейся среди леса довольно крутой тропе, отец весьма осторожно спросил меня, действительно ли хороши художники, расписывавшие нашу церковь.
— Отец, ты что, шутишь? — воскликнул я. — Они превосходны!
Он улыбнулся.
— Поверь, я совершенно в этом не разбирался, — сказал он. — Просто нанял самых лучших.
И растерянно пожал плечами.
Я рассмеялся.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 9 из 93
