Во тьме

Но кулак не достиг лица вампирши. Вместо этого его собственные руки оказались в её конечностях, больше похожих на тиски.

— Решил поиграть? — продолжая ухмыляться, спросила она, и что есть силы ударила его ногой в пах.

Сандерс вскрикнул, мгновенно размякнув.

— И для закрепления материала…

Она врезала ещё два раза, после чего отпустила его руки. Марк рухнул на пол, как мешок. Уничижительно глядя на него сверху вниз, Элизабет размахнулась и лягнула его ногой в живот, потом в грудь, снова в пах, в лицо…

— Нет, хватит, перестань! — взвыла Джессика, упав рядом с братом и бессмысленно пытаясь прикрыть его своим уже давно поверженным телом.

— Не бей его больше, умоляю!

— Только ради тебя, кисонька, — ответила вампирша и отошла в сторону.

— В любом случае, мне его даже убивать противно. Увольте!

Катрин, молча и явно с удовольствием наблюдавшая за происходящим, окликнула соплеменницу и сказала:

— Слушай, хочу тебе кое-что показать. Моё собственное, так сказать, произведение.

— Давай, — охотно согласилась та.

Они немного отошли в сторону, к соседней «палате». Заглянув туда, Элизабет одобрительно хмыкнула:

— Да, неплохо.

На металлическом столе, напоминающем с виду операционный, лежала, разумеется, девушка, разумеется, молодая, разумеется, красивая и, разумеется, полностью обнажённая. Она была крепко привязана к своему «ложу». В вену на запястье левой руки была воткнута игла, переходящая в небольшой чёрный цилиндр, присоединённый к тонкому полупрозрачному шлангу, который, в свою очередь, вёл чуть в сторону и вниз. Кровь капала прямо на пол — образовалась уже солидная лужа. Рот девушки закрывала липкая лента.

— Достали её крики, — пояснила Катрин.

— Я, конечно, люблю слушать стенания, но этот экземпляр уж больно шумный попался.

— И так ты хочешь выдавить из неё всё?

— Точно. Строго по капле в секунду.

— Интересно, но долго.

— Ничего, я умею ждать.

Пока они, как ни в чём не бывало, общались, Джессика и Сандерс продолжали лежать на полу.

— Марк, скажи хоть что-нибудь… — глядя на вытекающую из его разбитого и сломанного носа кровь, произнесла она.

— Она ответит за это, Джесси… — разомкнул стремительно опухающие губы он.

— Она ответит за каждую твою слезинку…

— Я знала, что ты меня не бросишь, Марк, — она не хотела плакать, но слёзы всё равно полились на его лицо.

— Прости меня, — сказал он.

— Это я во всём виноват.

— Нет, неправда.

— Я! Прости, пожалуйста. Я не должен был… допустить того, что с тобой сделали.

— Ты не мог ничего поделать…

— Ещё как мог! — громогласно поведала Элизабет, отойдя от занявшейся очередной жертвой Катрин к людям.

— В то время как я последовательно разрушала хрупкие барьеры твоего тела, милый братик нежился в кроватке в доме своей подружки. Конечно, он не трахал её, но это не столь суть важно. Он ОБЕЩАЛ вернуться к тебе как можно быстрее, а вместо этого элементарно расслабился!

— Ты лжёшь! — крикнула Джессика.

— Если бы, дорогая, если бы… Видишь ли, твой брат вовсе не такой уж распрекрасный парень, как ты всегда думала.

— Я не хочу это слушать.

— Но тебе придётся. Хотя бы потому, что это правда. Итак, что мы имеем? Поверхностная оценка, может статься, даже положительная. Все эти разговоры о «высшем» о романтике и т. д. и т. п. — всё это рисует нам картину этакого чуть ли не святого человека. Вот только на деле всё совершенно иначе. Нет, его слова и мысли искренние — как ни странно. Однако, боюсь, никому, кроме него самого, эти чувства на хрен не нужны. А большего он предложить не может — вышеупомянутые черты единственные положительные. Перейдём к отрицательным. Тут ассортимент куда богаче. Верно, Марк?

— Замолчи, хватит! — вместо него ответила Джессика.

— Милая моя, — миролюбиво улыбнулась Элизабет, — да если б этот кусок дерьма, что ты так трепетно обнимаешь, не являлся бы твоим братом, ты презирала бы его всем своим существом. Можешь сколько угодно это отрицать — всё равно я знаю истину. Впрочем, любая женщина — я имею в виду, нормальная и психически, и физически — не пожелала бы иметь отношений с таким ничтожеством. Немудрено — кого прельстит эта безвольная тряпка, маменькин сынок, козёл отпущения, одиночка? Кстати, об одиночестве. Он даже себя заставил поверить в то, что ему нравится так жить — без семьи и в мечтаниях — однако любой мало-мальски внимательный человек поймёт, что это ширма, прикрытие. Если проникнуть за неё, то можно лицезреть столько нелицеприятных особенностей, что стремление к одиночеству становится понятным — при таком «букете» трудно будет уживаться с кем-то ещё. Так что, Джессика, побереги свои тёплые чувства на нормальных мужчин, а не на эту жалкую пародию.

— Интересно, когда я пользовал тебя в рот в машине, ты думала обо мне так же? — подал голос Марк.

— Или, может быть, в мотеле, предоставляя в моё пользование все лазейки своего тела, истоптанные бесчисленными ордами?